Читаем без скачивания По большому льду. Северный полюс - Роберт Пири

Хвост гренландской собаки – барометр ее состояния. Он безошибочно показывает ее настроение. Стоит бросить на него взгляд, и многое станет понятно. Полный желудок и легко скользящие сани поднимают его на высоту собачьего счастья. Тяжелый путь, резкий удар хлыста или неудачная схватка с соседом по упряжи опускают его в глубину отчаяния. Хвост собаки говорит за нее. И в данный момент все хвосты были низко опущены.

До полночи 15 июля мы прошли 100 миль по пути на юг. Утром стало холоднее. Мороз прихватил снег, валивший хлопьями, когда мы ложились спать. Аструп совершенно замерз под своим снежным одеялом, и мне пришлось откопать его. Низкая температура подбодрила нас, и мы пустились в путь в приятном расположении духа, несмотря на туман вокруг. Хотя этот туман не мог сравниться с лондонским, однако мы с радостью приветствовали бы даже сильную метель. Погонщик с трудом видел вожака, бежавшего в шести саженях впереди. Одно только было хорошо: лыжи скользили просто прекрасно, и мы сделали хороший дневной переход. Для разнообразия мы менялись с Аструпом обязанностями. К вечеру же все наше внимание было обращено на внезапно заболевшую Тавану.

На следующий день Тавана пала, и мы скормили ее остальным собакам. Тавана была моей любимицей. Я купил ее в начале зимы у добродушного эскимоса, жившего далеко вверх по заливу. Когда мы сторговались, я пришел с фонарем рассмотреть покупку и обнаружил, что у собаки был только один глаз. Сначала она была дикой, подобно загнанной лисице, и исчезала при моем приближении в снежной яме, служившей ей убежищем от резкого ветра. Но спустя некоторое время она стала менее робкой и брала пищу из рук. Ранней весной она ощенилась девятью щенками и была переведена со своим потомством в загородку около дома; вскоре она стала всеобщей любимицей. Ее привязанность ко мне казалась безграничной. За все время путешествия по внутреннему льду ни одно мое движение не ускользало от нее, и когда после отдыха я брал маленький флаг и отправлялся вперед, ее резкий лай и желание следовать за мной, служили для остальных собак сигналом для начала работы. Бедная Тавана! Она заболела в один из самых прекрасных дней Белого пути; ее светлый глаз меня больше не узнавал и язык уже не мог лизнуть мою руку.

День за днем участки голубого неба изредка чередовались с широкими полосами густого тумана, покрывавшего нас, сани, собак и груз мельчайшими белыми кристаллами льда. Паргелии, радуги, солнечные столбы появлялись и исчезали вокруг нас в бесчисленном разнообразии, но все эти яркие зрелища меркли под саваном темного холодного тумана. Мы быстро шли на запад, и я надеялся, что очень скоро мы спустимся ниже уровня облаков.

Меня сильно беспокоили собаки. Как я уже говорил, хвосты их были низко опущены. Потеря Таваны казалась зловещим предзнаменованием, чувствовалось, что остальные животные совершенно выбились из сил. Мои глаза страдали от тумана почти также, как и от яркого солнечного света.

18 июля я проснулся от холода и обнаружил, что ветер дул прямо в кухню, хотя накануне она была поставлена закрытой стороной к ветру. Смена направления воздушных потоков повлияла и на облака, в которых появились просветы, позволявшие нам видеть солнце. Во время полуденной остановки над нами расстилалось голубое небо; поверхность снега, лежавшего сугробами, была довольно крепкой и выдерживала собак и сани. Мы прошли уже 70 миль среди облаков; временная перемена взбодрила нас, движения собак стали быстрее. Мы перешли водораздел и начали спускаться по западному склону. Воспользовавшись восточным ветром, я, чтобы облегчить участь собак, приладил на своих санях мачту и парус. Мы вышли, наконец, к югу и востоку от жуткой области фьорда Шерарда – Осборна, с таким трудом пройденной нами во время нашего пути к северу. Я собирался идти, забирая к западу, параллельно нашему пути на север, но спустившись ниже. Мы, однако, были вынуждены пройти еще много миль по отлогому склону, пока облака оказались над нами, а не вокруг нас.

Ночь на 18 июля была самой холодной (–5 °F) с начала мая. Утром 19 июля опустился густой туман, и все покрылось молочно-белыми кристаллами. Шел снег, дул сильный неприятный ветер; мы задержались на два часа, выжидая, пока не стихнет ветер. Идти на снегоступах было хорошо, а без них мы тотчас проваливались на 8—10 дюймов в снег.

Во время наших долгих переходов в тумане очень непросто было придерживаться прямого направления. Для пешехода компас был почти бесполезен. На снегу не было видно абсолютно ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Единственной подсказкой служил ветер, но он тогда был до такой степени слабым, что мне пришлось придумать специальный флюгер. Проверяя по компасу каждые четверть или полчаса направление ветра и наблюдая за тем, чтобы флаг был всегда под нужным углом, я, выставив вперед бамбуковую палку, мог хотя бы примерно сохранять нужное направление в окружавщей нас абсолютной белизне.

День 20 июля оказался успешным: мы прошли 20 миль. Солнце нанесло нам короткий визит около часа пополудни. Накануне во время тумана мне показалось, что начался спуск к западу, а сейчас в этом не было никаких сомнений. Мы ясно видели отлогие склоны на западе и юго-западе. Беспокоясь о собаках, я немного увеличил их паек, и настроение у них улучшилось, хотя дорога все еще была трудной.

21 июля, однако, стало днем разочарований. Мы рассчитывали пройти, по меньшей мере, 15 миль, а прошли только девять. Снег, выпавший после завтрака, сделал дорогу до того тяжелой, что собаки из последних сил тащили сани, а Аструпу казалось, что под его лыжами не снег, а песок.

В тот день я обнаружил, что осталось только 90 фунтов пеммикана, для нас двоих и шести собак. Путешествие, судя по проходимому в среднем расстоянию за сутки, может продлиться больше двадцати дней. Частые метели и бесконечные туманы сильно задерживали нас. Я решил оставить одни сани и выбросить все, без чего можно было обойтись. Мы перегрузили оставшиеся вещи на маленькие сани и бросили две пары лыж и кое-что еще, избавившись в сумме от примерно 50 фунтов груза. Сначала я привязал пустые большие сани к маленьким, но убедившись, что последние хорошо справляются со своей задачей, от больших саней мы решили избавиться. Мы прошли больше 16 миль, хотя снег был глубоким и тяжелым для хода саней. В 6 часов утра 22 июля над лагерем с востока на запад, на высоте около 50 футов, пролетела чайка. Замерзший туман опустился на нас, покрыв все изморозью.

Следующий день был туманным; согласно показаниям анероида, мы спустились на 400 футов. Постепенно мы покидали ужасное пустынное плато и направлялись к «лагерю расставания» в бассейне ледника Гумбольдта.