— У тебя другая заморочка и ты упорно за нее держишься. Послушай, Андрей, я смотрел «Ностальгию» с большим усилием. Нельзя заставлять человека смотреть Рафаэля, привязав его к стулу. Возможно, твой фильм и достоин Рафаэля, но зрителя все же надо привязывать, чтобы он его смотрел. Мне пришлось притягивать себя за уши, заставляя врубиться в происходящее. Хотя дебилом я себя не считаю, меж не тянуло расшифровывать твои ребусы. Человека можно заставить смотреть что угодно. Но ты ничего не выиграешь этим насилием. А твой затянутый ритм — насилие над зрителем!
— Ну конечно! Я же должен развлекать! Как ты — ведь ты хочешь непременно понравиться и готов ради этого на все! — они уже говорили на повышенных тонах, и на скандаливших русских оборачивались люди за соседними столиками.
— Фильм ДОЛЖЕН нравиться зрителю, — упорно сдерживался от желания послать своего колючего собеседника ко всем чертям Кончаловский. — Для этого существуют разные механизмы, от низкопробных до поднимающихся на уровень высокого искусства. Смотри, у Феллини в «Восемь с половиной» приблизительно та же ситуация — художник в творческом тупике и депрессии. Но фильм не тонет в черноте, он искрится всеми красками! Самоирония Федерико действует сильнее, чем заплачки!
— Искрится красками балагана. Самоирония! Ха! Да почему это я должен работать на потребу тупицам, хихикая над собой?
— Конечно, чернота и мрак куда позитивней в воздействии на человеческую духовность… Ладно, оставим беспросветный мрак и краски твоего шедевра — они вполне логичны при таком смысловом наполнении. Ритм — вот главное, что хочется перемонтировать у тебя. Непременно ускорить музыку. Затягиванием ты насилуешь саму природу восприятия.
— Заторможенный ритм — мой основной принцип. Он обостряет внимание.
— Он хорош для кульминации. Нельзя абсолютизировать принцип.
— Если намерен развлекать. Я всегда относился к кино не как к зрелищу, тем более не как к развлечению. Оно должно стать духовным опытом, который делает человека лучше, — серьезно и строго заявил Андрей. — Я думаю, чтобы идти на поводу у зрителя, надо не иметь собственного достоинства. Это вас касается, господин Кончаловский.
— А я думаю, надо не иметь достоинства, чтобы публично объявлять себя соперником Брессона в борьбе за Гран-при!
Они разбежались в разные стороны и больше уже никогда не пытались прийти к взаимопониманию.
5…В день оглашения решения жюри все собрались в номере Тарковского: Лариса и Ольга Суркова, Янковский, Иоселиани, переводчик Тарковского, профессор из Гренобля, представители итальянского телевидения. Тарковский метался из угла в угол, то заламывая руки, то грызя ногти. На него старались не смотреть, как стараются не смотреть на человека, сраженного недугом. В номере работал телевизор, в коридоре толпились журналисты.
Оглашенный результат был подобен удару молнии. Пальмовую ветвь получил японский режиссер. А Тарковский и Брессон были удостоены специальных призов жюри. Почетные премии Андрей уже получал. Увы, они не имели денежного приложения.
Андрей рухнул в кресло, а потом затравленным зверем вновь заметался по комнате.
— Нет, этому не бывать! Я приехал за Гран-при и мне не нужна эта нищенская подачка!
Кто-то доложил, что и у Брессона разыгралась аналогичная сцена.
Тарковского успокаивали, а вскоре выяснилось, что спецприз сопровождался премиями ФИПРЕССИ и экуменического жюри.
Постепенно Андрей стал приходить в себя. Но вечером на вручении премий он выглядел демонстративно обиженным. Подошел к микрофону следом за Брессоном, с трудом, поводя плечами, выдавил:
— Мерси.
Журналистам он сообщил, что возмущен распределением наград, по его мнению, несправедливым, и обвинил Сергея Бондарчука, входившего в жюри, в том, что тот якобы выступил против присуждения «Ностальгии» главного приза. Последовал период премьерных показов фильма по всему миру и бесконечных интервью. Тарковский отвечал на вопросы, то откровенно злясь, то впадая в пафос. В Америке после вдохновенной речи о миссии и призвании художника кто-то из молодых людей, признавших в Тарковском гуру, простодушно спросил:
— Что я должен делать для того, чтобы быть счастливым?
Андрей сначала вопроса вообще не понял, спросив сопровождающих:
— Кто этот человек, почему он задает такие идиотские вопросы?
А потом произнес целый философский монолог:
— Меня просто смешит заданный вопрос! Чувство счастья не может быть абсолютным, как не может быть абсолютной свободы. Сначала надо задуматься — для чего вы живете на свете? Какой смысл в вашей жизни? Почему вы появились на земле именно в это время? Какая роль вам предназначена? Разберитесь во всем этом. Поймите, что человек рожден вовсе не для счастья. Я считаю, что мы рождены для тяжелой работы. Жизнь дана нам для духовного роста, духовного совершенствования. И вообще, я не понимаю, кто сказал, что мы должны быть счастливыми? Человек не может жить только прагматическими целями, даже в очень хорошо организованном стаде. Он просто выродится. Христианская любовь начинается с любви к самому себе. Но такая любовь к себе означает не эгоизм, а способность к жертве ради ближнего.
Тогда ему задали встречный вопрос:
— А для чего нужны страдания?
— Конечно, нелепо предположить, что к страданию можно или нужно стремиться. И жертва вовсе не должна ощущаться самим человеком как ЖЕРТВА, на которую он решается. Речь идет о готовности к жертве как естественном состоянии души.
Вопрос:
— А как вы думаете, для кого создается искусство?
— Для меня нет никакого сомнения в том, что искусство — это ДОЛГ, то есть, если ты что-то создаешь, ты чувствуешь, что должен это сделать. Но только время покажет, смог ли я стать МЕДИУМОМ между УНИВЕРСУМОМ и ЛЮДЬМИ. В заключение я хочу сказать вам, что нельзя тешить себя иллюзией, что проблемы ДУХОВНЫЕ и ПРАГМАТИЧЕСКИЕ можно ОБЪЕДИНИТЬ. К несчастью, я максималист, и я скорее заставлю вас смотреть мои картины, чем сделаю хотя бы шаг вам навстречу, чтобы в угоду вам облегчить их восприятие!
В беседе с американскими журналистами заметно пренебрежение к их духовной нищете и упорное утверждение своих принципов общения со зрителем. Часто казалось, что Тарковский старается убедить в необходимости победы высших духовных ценностей не только других, но и себя самого.
Однако с годами сложная, противоречивая личность Тарковского явно не изменялась в сторону святости. Чем больше охватывала его жажда материального процветания, тем ярче расцветала дидактика.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
