Летом Тарковские жили в «чайном домике» в Сан-Грегорио. Местные жители запомнили замкнутого, вежливого мужчину, всегда здоровавшегося со всеми, кто проходил мимо. Андрей подружился с умельцем-каменщиком. Иногда ездил с ним в горы собирать цветы или ежевику. Поляны с жужжащими над венчиками цветов пчелами были так похожи на те, заволжские, оставшиеся в детстве. А если лечь в траву и смотреть в небо, можно было почти вернуться туда… Андрей старался вспомнить, каким видел мир в те годы. Но подходил его лохматый спутник, садился рядом и начинал что-то говорить, восполняя жестами языковую несовместимость. Им даже удавалось обсуждать планы перестройки домика Андрея, чертя на песке каракули. Андрей делился мечтами о создании любительского деревенского оркестра и хотел придумать костюмы для музыкантов.
Свое будущее Тарковский видел в этой теснившейся у подножия замка деревеньке. Стать здесь своим и немного барином, проживающим в старинных покоях, — каково, а? Вот советские начальники будут локти кусать! Он предавался мечтам, однако по причине замкнутого характера русский маэстро не стремился к общению с местным населением и большую часть времени проводил в садике «чайного домика».
Здесь, под старыми деревьями стояла мебель из ивовых прутьев и часто обсуждались самые болезненные вопросы. Ведь Андрей, попав, как он считал, в опалу, вполне серьезно опасался, что может быть убит или похищен сотрудниками КГБ. Но пока не хотел делиться своими опасениями с женой. Тем более — в такой тихий и мирный вечер. Тяжело падали в траву перезревшие персики, ветерок кружил ароматы каких-то желтых цветов, стоящих стеной; далеко на склоне звучала дудочка — пастух собирал стадо. Какое здесь КГБ? Курам на смех.
Андрей, редко пребывавший в расслабленном состоянии, пил кофе в садике, наблюдая, как садится за холм солнце, золотя старинный замок, ослепительно играя в стеклах узких окон.
— Если судьба сделает мне этот подарок, то непременно организую в сих древних покоях киноакадемию для лучших режиссеров мира, — он щурился, напоминая давнего малыша Рыську. — Вообразите, мэтры со всех концов мира будут приезжать сюда и набираться духовности. Я стану проводить семинары два раза в год, нет, пожалуй, каждый триместр.
— Будете приезжать сюда из Москвы? — усмехнулась Лариса, смешивая в блюдце творог со сметаной. — Так вас и пустят!
— В России что-то, возможно, изменится.
— Да что может измениться у этих монстров? Настал, наконец, момент плюнуть им всем в рожу и добиваться тут статуса. Хватит сидеть и мямлить о своей лояльности.
— Лара, я беспокоюсь о наших близких, которых придется оставить в заложниках.
— Мать и сына мне не могут не отдать!
— Я особенно боюсь за отца. Он уже совсем не молод. Тюрьмы ему не пережить.
— Да что за страхи вы накачиваете! Прямо граф Монте-Кристо какой-то! В СССР давно не сажают родителей тех, кто сбежал за кордон. А потеря работы и партбилета пенсионеру все равно не грозит, — Лариса намазала на щеки приготовленную творожную маску — деревенские продукты были отменного качества.
— Вы становитесь похожи на актера театра «Кабуки». В начале гримировки. Процесс длится несколько часов и в глаза актеров, играющих злодеев, кладут жгучее семя, чтобы белки покраснели. Такой натурализм при полной условности! Каждое выступление для актера — поступок.
— А вы способны только на манифесты. И совершенно не способны к поступкам! Хотя… — она язвительно рассмеялась. — Хотя встретить жену, прилетевшую из Москвы, с любовницей — настоящий героизм!.. Вы хотя бы понимали, что это цинично, Андрей? Вы не только не пытались скрывать, что у вас был роман с Донателлой Баливо, вы открыто демонстрировали оскорбительный для жены факт! — Лариса, в соответствии с отработанными ею приемами скандалов, была готова к бурным слезам. Останавливали маска и тот главный вопрос, к которому она вела беседу. Сорвалась на любовницу — зло же берет!
— Вы тоже многое не слишком скрывали… — Андрей осмелился сделать шаг к конфликту. Настроение вмиг испортилось — он вспыхнул, вскочил, толкнув плетеный столик. Стеклянная вазочка покатилась в траву. — Вы всегда цинично водили меня за нос!
— Отлично! — всплеснула пухлыми руками Лариса. — Вы еще избейте меня! — она встала и подбоченилась — большая и сильная рядом со щуплым, как подросток, мужем. Окинула его презрительным взглядом сверху вниз: — Исхудали от нервов и баб. И все свои губы от злости сожрали!
— Лара! Тише… — он застыл, смотря в гущу сада расширившимися глазами, — Там какой-то человек!
— Ну и пусть! Деревенские привыкли собирать фрукты в заброшенном уголке. Хоть бы какой-нибудь забор ваш приятель поставил.
— Нет, это совсем другое, — он сел и понизил голос до шепота: — Лара, я заметил, что за мной следят! Думаю, КГБ решил выкрасть меня и увезти в Москву. Они боятся международного скандала!
Лариса застыла с открытым ртом, придумывая реплику похлеще. Но смекнув, что страх делает мужа еще более беспомощным, изменила тактику:
— А что… Они способны на все. Даже на крайние меры! Вы мало смотрите детективов — достаточно укола зонтика в толпе, и человек умирает якобы от сердечного приступа.
— Неужели они могут меня убрать?
— Надо быть осторожней. Пойдемте лучше в дом. Да решайтесь вы на что-нибудь! — подтолкнула мужа к двери Лариса. — А то ведь, и в самом деле, ткнут в толпе иголкой… И останусь вдовой.
3Тарковскому объяснили сведущие люди, что изменить свое положение и повлиять на решение властей можно лишь при помощи давления прессы и мирового общественного мнения. На публичное выступление Андрей решился от отчаяния. Он согласился провести пресс-конференцию, которую устраивал в Милане Владимир Максимов с помощью некой народной партии, враждебной Советскому Союзу. Положение Тарковского глубоко волновало этого закаленного борца за социальную справедливость. Он использовал всю силу убеждения, дабы объяснить знаменитому изгнаннику необходимость предпринять решительный шаг и порвать с так долго мучившим его государством.
10 июля 1984 года утром было подано такси, чтобы отвезти супругов в аэропорт. Это был отчаянный поступок для запуганного воображаемыми происками КГБ Тарковского. Всю дорогу он боялся похищения и выглядел затравленным, безвременно постаревшим мальчиком.
В миланской гостинице его ждал Максимов с Ириной Иловайской-Альберти — главным редактором «Русской мысли», Ростроповичем и Любимовым. Андрей пришел в ярость. Кивая на Любимова, громко зашептал Максимову в ванной комнате:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
