золотом, к которому у них нет ключа. Ты — расчет.
Поздно ночью, когда последние инструкции были розданы, а на двух повозках под брезентом закрепили разобранные и укутанные в рогожу механизмы, я провожал их к выходу из лагеря.
— А если не сработает? — тихо спросил меня Монтескьё, уже сидя в седле и кутаясь в плащ от промозглой ночной сырости.
— Тогда возвращайтесь как можно быстрее, — так же тихо ответил я. — У нас останется три дня, чтобы подготовиться к бою, в котором мы не сможем победить.
Небольшой отряд растворился в предрассветной мгле, и я долго смотрел им вслед, пока последние тени не утонули в сером сумраке. Пошли. Три моих мушкетера против целого мира — один с молотом, другой с пером, третий со счетами. Если уж они не смогут растопить этот альпийский лед фанатичной веры, значит, его не растопит никто. Останется лишь одно — пробивать его собственной головой, рискуя свернуть шею.
А ведь идея была в том, чтобы предложить товар, у которого будет безумный спрос именно у них.
Первым был наш «Крот» — механический бур, собранный Нартовым на базе парового молота. Незамысловатый и эффективный. Дергаем за рычаг. Машина шипит, дрожит, и огромное стальное сверло с оглушительным скрежетом вгрызается в камень. То, на что у десятка каменотесов ушла бы неделя, наш «Крот» проделает за полчаса, оставив в скале ровный, глубокий шпур. Нужно будет потом Демидову отдать на массовое производство и применение.
А вторым был «Титан» — паровая лебедка, которая устанавливалась еще на замороженном проекте «Леший». Закрепляем трос на огромном валуне, который лежит на склоне с незапамятных времен. Лебедка натужно скрипит, трос натягивается, как струна, и многотонная глыба, сдирая землю и выкорчевывая кусты, медленно ползет вверх по склону.
И третьим были бинокли. Думаю, что мои «мушкетеры» смогут как минимум произвести впечатление.
Вернувшись в штаб, я застал там не спящего Петра. При тусклом свете единственной свечи, бросавшей на его лицо глубокие тени, он склонился над картой, хмуро изучая подступы к Женеве.
— Ушли? — спросил он, не поднимая головы.
— Ушли.
— Надо было мне самому ехать. Разъяснил бы этим пастухам по-нашему, по-быстрому.
— По-быстрому они бы нас пристрелили, ваше величество, — возразил я. — В этом деле нужен хитрый купец.
Он промолчал, признавая мою правоту.
— Три дня, — отрезал он, наконец выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза. — Три дня, Смирнов. Если через три дня твои фокусники не вернутся с солдатами, то уже будет поздно. Они будут отрезаны от нас.
Я вздохнул, рассматривая город. Уютно устроившаяся в котловине между горами Юра и Альпами, у самой оконечности своего огромного озера, Женева оказалась городом-ловушкой. Красивой, богатой, но абсолютно беззащитной. Ее старые средневековые стены, когда-то внушавшие трепет, годились разве что для открыток — остановить они могли банду разбойников, но никак не регулярную армию с артиллерией. Главные же подступы к городу с юга и востока, со стороны Савойи, представляли собой почти ровную долину, простреливаемую насквозь. Идеальное поле для показательной порки.
Помнится долго я увещевал о необходимости изменения местного ландшафта.
— Они пойдут отсюда, — на первом же экстренном совете мой палец чертил по карте два жирных маршрута. — Два основных направления: вдоль берега озера по Арвской долине и с юга, через плато. Наша задача — не дать им даже приблизиться к стенам. Мы встретим их на дальних подступах, превратив каждый холм и каждую лощину в отдельный очаг обороны.
Суть моего плана была проста: мы должны были вгрызться в эту землю зубами.
И город взорвался работой. Женева надела каску и взяла в руки лопату. Всю долину я немедленно разделил на сектора обороны, за каждым из которых был закреплен свой командир — французский офицер или мой преображенец — и своя инженерная команда.
Самое сложное — людей — взял на себя герцог Орлеанский, оказавшийся толковым военным организатором. Отданные на безупречном французском приказы заставили женевцев покинуть свои дома. Он убеждал, взывал к чести и щедро платил. Гильдии ремесленников, смотревшие на нас с опаской, получили самый крупный заказ в своей истории: плетение туровых корзин, заготовка фашин, изготовление тысяч простейших деревянных щитов-мантелетов. По приказу Анны казна распахнулась, и по городу потекли реки серебра, превращая недовольных бюргеров в усердных подрядчиков.
Роль главного прораба и живого двигателя этого муравейника, верный себе, забрал Пётр. Его исполинская фигура была повсюду одновременно. Засучив рукава камзола, он лично таскал тяжеленные мешки с землей, показывая пример и спесивым аристократам из своей свиты, и простым женевским бюргерам, впервые взявшимся за лопату. Над долиной гремел его зычный, громовой бас, который подгонял, ругал и ободрял. Царь мог обложить последними словами ленивого швейцарского наемника, а уже через минуту по-отечески хлопать по плечу перепуганного ополченца, отчего тот начинал работать с удвоенной яростью. Пётр был стихией, заражавшей всех своей бешеной, неукротимой энергией.
Моей же вотчиной стал мозг операции. Запершись в ратуше, среди вороха карт и чертежей, я и мои инженеры, включая Дюпре, превращали оборону в точную науку. Мы создавали взаимосвязанную систему опорных пунктов.
Первая линия обороны протянулась по холмам, окаймлявшим долину. Здесь вырастали редуты — небольшие, сомкнутого типа земляные укрепления, способные вместить роту солдат с парой легких пушек. Я рассчитывал углы бастионов для обеспечения перекрестного огня, не оставляя мертвых зон.
— Насыпь должна быть крутой, чтобы на нее лезть было сущим адом! — ткнув пальцем в кривой бруствер, орал я на одного из французских капитанов, решившего действовать «по старинке». — А бруствер — достаточно высоким, чтобы укрыть солдата в полный рост! И не забудьте про «волчьи ямы» перед рвом, капитан! Побольше, поглубже!
Работы шли круглосуточно. Ночью долину освещали сотни факелов и костров, превращая ее в подобие адской кузницы. Скрип тачек, глухие удары киянок, загоняющих сваи, и отборная ругань на трех языках — эта какофония стала саундтреком наших дней.
Мои «Бурлаки» тоже не простаивали. Сняв с них часть броневых листов для облегчения, мы приспособили к ним простейшие бульдозерные отвалы. Теперь машины не ползли, а взревев моторами, вгрызались в землю, сдирая верхний слой и формируя основу для будущих валов. Одна такая махина за час делала работу сотни землекопов. Французские инженеры, поначалу смотревшие на это с недоверием, теперь не отходили от «Бурлаков», лихорадочно зарисовывая их работу в свои блокноты.
Однако главная хитрость нашей обороны скрывалась от глаз. В узких ущельях и на горных тропах, ведущих в обход основной долины, орудовали диверсионные группы Орлова. Они готовили завалы, минировали тропы и оборудовали «лисьи норы» — замаскированные позиции для стрелков
