от дорожной пыли, в ворота лагеря ввалились двое. Камзол обычно педантичного Остермана был безнадежно мят, а под глазом Монтескьё наливался свежий, живописный синяк. Переговоры в Берне, похоже, включали не только дипломатические рауты. Однако, вопреки своему виду, Остерман улыбался. Он молча протянул царю пергамент с тяжелой сургучной печатью. Победа.
— Купили, Государь, — позволил себе Андрей Иванович слабую, вымученную улыбку. — Берн выставляет пять тысяч солдат для «охраны границ кантона от возможных провокаций». И разрешают нам свободную вербовку. Неофициально. Закрывая глаза.
Эта новость ворвалась в душную атмосферу штаба, как порыв свежего альпийского ветра. У нас появился шанс.
И этот шанс не заставил себя ждать. Быстрее горного эха по альпийским долинам разнесся слух, что в Женеве русский царь и французский принц швыряются золотом. В город потянулись вереницы капитанов-наемников — ландскнехтов всех мастей и народов.
Это зрелище вызывало плохо скрываемое отвращение. Большой зал ратуши, пропахший потом и дешевым вином, превратился в рынок живого товара. Передо мной был именно товар — со стальными глазами, глубокими шрамами и четко обозначенной ценой за фунт своей храбрости. Кто-то демпинговал, другие заламывали цену, однако суть оставалась неизменной: все они пришли умирать за наши деньги. От этого циничного торга на душе становилось муторно.
— Три сотни пикинеров из Цюриха! Лучшие в своем деле! За каждого — по десять талеров в месяц! — выкрикивал один, потрясая пожелтевшим рекомендательным письмом от какого-то барона.
Пётр в этой стихии чувствовал себя как рыба в воде. Он осматривал наемников, словно лошадей на ярмарке, щупал мускулы, заглядывал в зубы, торговался яростно, сбивая цену за каждую солдатскую душу. В его глазах горел первобытный азарт купца, нашедшего золотую жилу. Герцог Орлеанский, в свою очередь, действовал тоньше. Отведя в сторону нужного капитана, он вел с ним тихий, кулуарный разговор, используя свои знания европейских интриг и подковерных течений.
Их дуэт был отлаженным механизмом. Пётр играл роль грубого, прямолинейного покупателя, давил и торговался. За все это время я понял, что Государь импульсивен, но не так прост как хочет казаться. А иные на императорских тронах не сидят. Герцог выступал тонким психологом и «своим» для европейцев, соблазнял и проверял на верность.
— Этого не берите, сир, — шепнул он Петру, когда очередной кандидат вышел. — Служил австрийцам, продаст нас при первой же возможности. А вот тот, со шрамом через всю щеку, — он едва заметно кивнул на ожидавшего своей очереди гиганта, — ненавидит Савойского по личным причинам. Солдаты принца сожгли его родную деревню. Он будет драться из мести. Таких надо брать не раздумывая.
Двое суток непрерывного торга принесли нам почти четыре тысячи сабель и мушкетов — неплохие, опытные солдаты из протестантских кантонов. Однако, изучая вечером списки нанятых рот, де Брольи помрачнел.
— Лучшие-то не пришли. Где горцы? Где люди из Ури, Швица, Унтервальдена?
— А они и не придут, — Остерман разложил на столе донесения от людей Ушакова. — Для них мы — слуги дьявола. Папская булла висит на дверях каждой церкви в их деревнях. Священники на проповедях обещают адские муки любому, кто возьмет в руки оружие на стороне «схизматиков» и их православного царя.
Мы уперлись в стену веры, которую не могли пробить ни золото, ни сталь.
— Значит, силой! — прорычал Пётр. — Отправить туда отряд! Пригрозить!
— Не сработает, Государь, — покачал головой Ушаков поглядывая на Монтескье, с которым они неплохо сдружились. — Это «Лесные кантоны». Сердце старой Конфедерации. Они скорее умрут все до единого, чем поступятся принципами. Любая угроза лишь сплотит их и сделает нашими кровными врагами.
В штабе вновь воцарилась тишина. У нас была армия, вот только состояла она, по сути, из солдат второго сорта, а противостоять им должны были отборные полки Савойи.
— Не силой, так хитростью, — мой голос привлек внимание.
Все взгляды — Петра, мрачного, как грозовая туча, и герцога Орлеанского, в чьих глазах мелькнуло живое любопытство, — сошлись на мне.
— Если наше золото им не нужно, — я поймал на себе три пары внимательных глаз, — значит, предложим то, чего у них нет и быть не может. То, что дороже любых денег.
— И что же это, генерал? — в голосе герцога проскользнула усмешка. — Вечная жизнь?
— Почти, — ответил я. — Власть над горами.
Идея была наглая — все как я люблю. Нужно навестить этих горцев. Самому ехать к ним, во-первых, не было времени, а во-вторых, моя фигура была слишком токсична для ревностных католиков. Значит, мы пошлем делегацию. Однако вместо мешков с золотом они повезут с собой пару моих «диковинок».
— Ты посылаешь юнцов в волчье логово! С железками! — взорвался Пётр, едва я закончил, и с силой опустил кулак на карту. — Да их там на вилы поднимут вместе с твоими бурами!
— Генерал, вы уверены в целесообразности демонстрации этих машин? — куда осторожнее вмешался герцог. — Вручив им подобный инструмент, мы рискуем в будущем создать себе еще более опасного врага.
— Ваше величество, ваше высочество, — спокойно возразил я, — мы посылаем не юнцов, а три разных вида оружия. Нартов — это шок и трепет. Монтескьё — соблазн и лесть. Остерман — расчет. Против такого арсенала их фанатизм не устоит. Что же до будущего… Нам бы эту ночь пережить.
Следующие несколько часов наш штаб превратился в репетиционную площадку. Я гонял свою «труппу смертников», вбивая в них роли для будущего спектакля.
— Андрей, — обратился я к Нартову, который уже горел желанием развернуть перед дикарями всю мощь инженерной мысли. — Никаких сложных терминов! Твоя задача — показывать фокусы. Ты простой мастер с диковинкой. Меньше слов, больше дела. Ударь по камню, подними валун. Пусть их глаза видят, а уши отдыхают. Изображай из себя такого же твердолобого горца, только с хитрой железкой в руках. Помни, ты не ученый, ты — грубая сила.
Нартов, с видимым усилием сжав кулаки, все же кивнул. Его роль — ошеломить.
— Барон, — повернулся я к Монтескьё. — Ваша задача — перевести их примитивную жадность на язык высокой политики. Не «контракт», а «честное слово горца». Апеллируйте к их гордости, к застарелому желанию утереть нос богатым соседям из Берна. Вы должны продать им мечту о могуществе. Вы — соблазн.
Монтескьё криво усмехнулся. Эту партитуру он знал в совершенстве.
— Генрих, — я посмотрел на Остермана. — Ты — их здравый смысл. Или, скорее, его отсутствие. Считай все до последнего талера. Разложи им на бумаге, сколько они теряют каждый год из-за заваленных снегом перевалов и скудных рудников. Преврати их упущенные возможности в реальные, звенящие монеты. Ткни их носом в собственную нищету, заставь почувствовать себя попрошайками, сидящими на сундуке с
