— Ты за часами следишь? — зевнул Гирм, отпирая дверь в ответ на требовательный стук.
— Прошу прощения, эрте. Непредвиденные обстоятельства.
Намётанный взгляд меднозвенника прошёлся по вороту моего камзола, и бритая голова кивнула: мол, заходи, коли пришёл. Вернее, коли успел прийти самостоятельно, а не волоком притащили.
Поговаривали, что многие из Цепи одушевления предпочитали выводить с лица и тела всю возможную растительность, дабы та не мешала творить служебные чудеса, но я все десять лет бытности сопроводителем виделся только с Гирмом, поначалу производившим жутковатое впечатление, а потом ставшим столь же обыденным явлением, как необходимость вставать по утрам в один и тот же час вне зависимости от желаний и ощущений. Гладкая кожа головы диковинкой не была. И среди работного люда, и среди вельмож находились противники пышных шевелюр, зато отсутствие бровей и ресниц придавало Медному звену поистине зловещий и почти нечеловеческий вид, мешая вглядеться в остальные черты. Впрочем, кого волновало, красив или уродлив мужчина, день за днём снабжающий всех без исключения сопроводителей орудиями их труда?
— Сколько времени действовал жезл?
— Почти час.
Гирм хмыкнул, зашёл сбоку, положил левую ладонь мне на грудь, правую — на спину и резко надавил, словно собираясь сделать хлопок. Рёбра протестующе хрустнули, но остались целы, раскрываясь подобно цветочному бутону и наконец позволяя вдохнуть как следует.
— Сейчас всё пройдёт.
— Спасибо.
— Было бы за что… Один с жезлом забавлялся? — В руках Медного звена тускло сверкнуло тонкое острое лезвие.
— Нет. Со мной был чинуша из Надзорных.
— Молодой?
— Наоборот.
Гирм скрипуче хихикнул.
То, что Цепи недолюбливали друг друга, не было секретом, но между отдельными Звеньями иногда шли настоящие войны, в которых гибло много нечаянных участников, а я таковым становиться вовсе не жаждал, поэтому сделал вид, что не заметил ехидного смешка, тем более швы сковавшего меня панциря начали расходиться, и только теперь стало понятно: дышать мешал не один лишь клейкий воздух, задержавшийся в лёгких.
— А ты начинаешь матереть, парень.
Наблюдение, высказанное вскользь, резануло не хуже ножа. Наверное, всегда больно, когда сокровенная тайна становится известна кому-то, кроме тебя самого, но можно пропустить чужие слова мимо ушей, сохраняя спокойствие, а можно вздрогнуть, открыто выказывая свой стыд. И надо признать, второе получилось у меня намного лучше.
— Эй, стой спокойно, а то лезвие сорвётся!
Спокойно! Где уж тут быть спокойным, когда будущее висит на волоске? Если Атьен промолчит, то Гирм смолчать не может, ведь по ему чину ему положено совсем иное.
Бракки, жезлы и прочие хитрые штуки, помогающие сопроводителям исполнять свои обязанности, были только одной стороной монеты, а другая касалась того, что вложено не в наши руки, а в нас самих. Зелья, хранящие от холода и жары, добавляющие зоркости глазам, крепости костям и гибкости связкам, оберегающие наши жизни и жизни тех, у кого мы стоим за плечом. Нас много, а количество капель, которое нужно принять перед выходом на службу, одно и то же, недаром мы одинаковые. Любое изменение в росте или весе потребует долгих тщательных опытов того же Гирма, а то и десятка других Звеньев Цепи одушевления. Правда, до определённого момента все мелкие грешки плоти прощаемы и исправляемы, зато потом…
У каждого человека этот опасный возраст наступает в разное время. Кто-то долго остаётся мальчишкой, а кто-то прощается с юностью, едва вступив в её пору. Внешне почти ничего может и не измениться, но опытный глаз, вот как у меднозвенника, сразу поймёт: срок подошёл. Сколько я смогу протянуть? Месяц? Два? Три? В какой из дней зелья Гирма превратятся для меня из целительных в ядовитые? Всё в мозолистых руках Божа. Но умирать по собственной глупости… Нет уж. Хватило и того, что я уже натворил.
Полосы ткани и кожи, некогда бывшие мундиром, мирно улеглись на полу.
Соединяющий жезл стараются использовать пореже, и удивительно, что Атьен рискнул обратиться к его помощи. Мне и вовсе не доводилось использовать на службе это веретёнце, хотя, разумеется, я умел с ним обращаться и знал все последствия наперечёт.
Так почему же?
Почему?
Неужели этот день был назначен днём моего последнего экзамена? Наверняка. Недаром же Ирриги медленно и лениво подводил меня к мысли о том, что купец отделается всего лишь взяткой, а потом при неожиданной смене обстоятельств принял противоположное решение. Он хотел посмотреть, как я поведу себя, чтобы убедиться в правильности принятого решения? Что ж, посмотрел. И увидел многое. Больше чем я хотел бы показать.
Конечно, можно было бы сомневаться и питать надежду, но последние слова сереброзвенника отрезали все пути к отступлению. Чумная весна. Она унесла с собой жизни очень многих горожан, в числе которых были и мои родители. Раз Атьен упомянул о ней, значит, он читал касающиеся меня документы из архива Сопроводительного крыла. Раз читал, значит, всерьёз подумывал о моём будущем. И надо же мне было так опростоволоситься!
Дур-р-рак. Ну что стоило сохранить хотя бы бесстрастный вид, а ещё лучше — изобразить праведное возмущение беспечностью купца, нарушившего правила? Вот тогда эрте Ирриги замолвил бы за меня словечко, потому что лишь с одной стороны чувства являются брешью в стенах души, а с другой — любая служба, исполняемая при участии чувств, достойна восхищения, как вечно твердили наставники. Память же об отце и матери и вовсе священна. Только, увы, зачастую бесполезна.
Нет, я ничего и никого не забыл. Но что проку горевать теперь? Виновник Чумной весны был выявлен и казнён, уложения ужесточены, надзирающие службы натасканы лучше прежнего. Да и Цепь восстановления с тех пор научилась создавать целебные снадобья так быстро, как это возможно для человеческого разума и рук. Купец совершил оплошность, спору нет, но вместо полного уничтожения можно было пойти другой тропинкой. Скажем, отписать письмецо какому-нибудь мелкому Звену, не гнушающемуся сторонними приработками, попросить осмотреть зверька, а уже в случае если тот действительно чем-то опасен, действовать. И жизни были бы сохранены, и кошельки всех заинтересованных лиц наполнены…
Неужели Атьен догадался, о чём и с какими чувствами я думаю? И всё это представление было исполнено лишь с одной целью: убедиться в собственных предположениях?
Надо признать, он победил. Нашёл уязвимое место в моей обороне и ударил туда, как только появилась удобная возможность. Но всё-таки — ждал он от меня проявления чувств или нет? Жаль, теперь не получится это узнать наверняка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
