Читаем без скачивания Сколько костей! - Жан-Патрик Маншетт

Я схватил "кольт" обеими руками и изо всех сил пнул комиссара в пах. Он издал дикий вопль и ударил меня по ребру пистолетом. Раздался выстрел. Я пошатнулся, споткнулся о левую ногу комиссара и упал на спину, стукнувшись головой о батарею. В руках у меня был "кольт". Увидев, как комиссар направил свой пистолет на мой живот, я выстрелил в него.

Я инстинктивно целился в плечо, но с таким оружием это мало что меняло. На долю секунды Мадрье оторвался от пола, после чего рухнул на спину, распластав по сторонам руки и ноги. Глядя на его плечо, мне пришла на память картина Сутина "Мертвый баран". Его рот и глаза были широко открыты, а глаза налиты кровью из-за шока. Пол и стены были забрызганы кровью. В комнате стоял сильный запах кордита[4].

Я встал, опираясь рукой о горячую батарею. Ноги мои онемели, и меня пошатывало. По лицу текла жидкость, и я подумал, что это кровь, но это был пот. Я автоматически поднял с пола пистолет комиссара, поставил на предохранитель оба оружия и сунул их в карманы: пистолет – в правый карман, а "кольт" – во внутренний карман пиджака, так как внешний левый карман был разорван. Я попытался осмыслить происшедшее, но мне это не удавалось. Сейчас я не мог думать ни о чем другом, кроме черной дыры пистолета, смотревшей на меня.

Я вышел из квартиры, спустился по лестнице на улицу и побежал. Точно не помню, но, по-видимому, я сел в метро. Потом я поднялся. В современном лифте с автоматически открывающимися дверями и вышел на лестничную площадку с обитым ковровым покрытием полом и с обшитыми клееной фанерой стенами. Я прочитал фамилии на табличках возле звонков на дверях и, найдя то, что искал, позвонил в дверь, которую несколько секунд спустя мне открыла Шарлотт Мальракис.

– Бордель, – сказал она в качестве приветствия, весело улыбаясь. – Жандарм Эжен Тарпон!

Я переминался с ноги на ногу, стоя на коврике и глядя на нее. Она внимательно посмотрела на меня и нахмурила брови. Секунд через двадцать она вернулась со стаканом воды и выплеснула его содержимое мне в лицо. Я замотал головой, фыркая и отплевываясь, а потом рассмеялся. Шарлотт сделала шаг назад.

– О-ла-ла, – произнесла она.

– Это не страшно. Это всего лишь... С этим теперь все кончено. Не бойтесь.

– Я не боюсь, – сказала Шарлотт с заинтригованным видом. – Что произошло? Что с вами? Черт, вы весь в крови!

– Да нет же, – ответил я, сделал шаг в комнату и рухнул на пол носом вниз.

Когда я очнулся, за жалюзи было светло, но в комнате стоял полумрак, и я почти ничего не мог разглядеть. Я видел перед собой черную дыру пистолета, сделал резкий рывок, чтобы подняться, и почувствовал нестерпимую боль в ребрах. Я опустил голову на подушку и некоторое время лежал неподвижно, а затем стал ощупывать себя, чтобы удостовериться, что кальсоны и сорочка на мне. Вся левая сторона моего тела ныла от боли, но открытой раны не было. Кроме ребер у меня болела поясница и раскалывался затылок.

Дверь открылась, и я насторожился, но, узнав Шарлотт, вспомнил, где нахожусь.

– Я проснулся, – сказал я.

Она включила свет. В руке у нее была продуктовая сумка. На ней были пальто цвета хаки, узкие темно-синие вельветовые брюки и кроссовки. У Шарлотт маленький задик, маленькое треугольное личико, очень тонкая кожа с золотистым оттенком и длинные каштановые волосы, спадающие на плечи. Чем дольше я ее знаю, тем нахожу все более красивой. Она бросила сумку на палас.

– Как дела? – спросила она почти звонким голосом.

– Хорошо.

Она подошла к окну и подняла вверх жалюзи длинной палкой. Комнату тотчас залил дневной свет. Я лежал на широком двухместном матрасе в окружении бесконечных пуфов и подушек. Две стены комнаты были заняты книжными стеллажами. На полу, посредине комнаты, стояли портативный телевизор и стереопроигрыватель. К стене булавками были приколоты два фотоснимка: Мерилин Монро и Кларка Гейбла.

Шарлотт отошла от окна, вынула из сумки газеты и бросила их мне на матрас. Она взяла сумку и пошла на кухню, откуда вскоре послышался шум электрической кофемолки. Затем она вернулась в комнату, подошла к проигрывателю и поставила пластинку.

Тем временем я, превозмогая боль, сел на матрасе и стал просматривать принесенные газеты. Это были "Франс суар" (а значит, время приближалось к полудню) и "Паризьен либере". Первые страницы обеих газет уделяли большое внимание моей персоне, причем "Паризьен либере" даже поместила мою фотографию. Из обеих газет следовало, что я, по всей видимости, был убийцей Марты Пиго на вокзале Сен-Лазар и будучи разоблачен комиссаром Антоненом Мадрье, убил его из того же оружия, а именно "кольта" сорок пятого калибра. Согласно "Франс суар" это было весьма вероятно, а согласно "Паризьен либере" – бесспорно. Я сложил газеты. Раздававшаяся из проигрывателя аритмичная музыка действовала мне на нервы. Шарлотт выключила проигрыватель.

– Благодарю вас, – сказал я.

– Не за что. Вам плохо? Я вызвала врача.

– Что?

– Ночью. Одного приятеля. Он сказал, что ничего серьезного, просто вы перенесли очень сильное потрясение, шок. Похоже, кто-то стрелял в вас в упор и промахнулся, – заметила она.

– Нет, он разбил мне ребро пистолетом. И раздался выстрел.

Шарлотт налила две чашки кофе.

– Я даже не знаю, почему пришел сюда, – проговорил я.

– Вы были весь в крови, Тарпон. Если бы вы только знали, до чего же я перепугалась!

– Прошу прощения... мне очень жаль.

Она засмеялась.

– Вы помните Чика Кория? – спросила она, направляясь к проигрывателю. Так как я покачал головой, она рассказала, что мы уже слушали его в прошлом году, когда она попала в скверную историю: мы ехали с ней в машине и включили радио как раз в тот момент, когда пел Чик Кория. Она переспросила, помню ли я об этом, и я ответил, что нет и что очень сожалею.

Она покачала головой и поставила передо мной сахарницу. Я отказался, а она положила сахар в свою чашку. Мы больше не говорили, и она сердито смотрела в чашку на свой кофе.

– Я убил этого комиссара, – вздохнул я. – Вчера вечером я убил комиссара Антонена Мадрье.

– Я вас ни о чем не спрашиваю, – заметила Шарлотт.

Мало-помалу я ей обо всем рассказал.

Мы выпили еще по чашке кофе. Приблизительно в середине моего рассказа она предложила мне перцовой водки, я согласился, и она налила две рюмки.

Она слушала меня внимательно, время от времени задавая здравомысленные вопросы. Я был не очень доволен собой, вернее тем, что рассказываю ей такую жуткую историю, но мне было приятно, что она меня слушает.

– Зачем вы уронили на него шкаф? – спросила она.

– Чтобы отвлечь его. В этот момент он как раз хотел убить меня, а "кольт" оказался как нельзя кстати. Хотя он убил бы меня в любом случае, потому что он пришел именно с этой целью. Он специально выстрелил в стену из "кольта", чтобы доказать, что я первым открыл стрельбу и что он убил меня из самообороны. Впрочем, его план великолепно сработал, – добавил я, указывая на лежавшие на матрасе газеты, – Разумеется, не считая того, что он мертв.

Шарлотт прыснула. Я посмотрел на нее с некоторым раздражением.

– Ваш комиссар Мадрье – настоящий кретин.

– Вы полагаете? Можно подумать, что я не по уши в дерьме.

– Тем не менее, – сказала Шарлотт, – он действительно кретин. Мир его праху. – Она снова прыснула и снова вызвала мое раздражение. – Ему следовало пристрелить вас, как только вы вошли. Он мог продырявить стену после этого.

Я смотрел на нее с удивлением и с немного отвисшей нижней челюстью. Плутовка продолжала между тем смеяться. Внезапно она вздохнула и направилась к проигрывателю. Перебирая пластинки, она бросала на меня ядовитые взгляды и время от времени прыскала от смеха.

– Какую музыку вам поставить, старина? Я очень сожалею, но у меня нет аккордеона.

– Я не люблю аккордеон. Мы не могли бы пять минут посидеть без музыки?

– Это трудно, – возразила Шарлотт.

– Я пойду в полицию, – заявил я. – Больше мне ничего не остается.

– Если вы туда пойдете, вас упекут.

Она прошла в ванную комнату и тотчас вернулась с моей одеждой, "кольтом" и пистолетом.

– Я объясню, что невиновен. Постараюсь доказать.

– Черта с два! – воскликнула Шарлотт. Она обожает грубые выражения, которые часто меня шокируют. – Сейчас вам не поверит ни один легавый. Кроме того, Тарпон, опухоль дала метастазы.

– Какая опухоль?

Она бросила на матрас мою одежду и оружие и вознесла руки к небу, что помогло мне рассмотреть ее красивую небольшую грудь.

– Я не знаю, какая опухоль. Это вы детектив, а не я! Ищите!

– Нет, нет, – возразил я. – У вас это великолепно получается. Давайте, объясняйте мне.

Она опустилась на колени возле матраса, подняла с пола мятую пачку "Голуаз" и прикурила сигарету от спички.

– Некто Фанч Танги, – начала она спокойным голосом, – похитил свою дочь. Когда ее мать решила наконец вам сообщить о нем, ее пустили в расход. Когда вы назвали убийце имя Фанча Танги, он решил пристрелить вас, но поскольку у него это сорвалось, эстафету принял комиссар Мадрье, который знал, что вы вернетесь домой с "кольтом". Мадрье и убийца работали вместе. Они оба находились под началом Танги. – Я хотел что-то сказать, но она жестом оборвала меня и закончила почти скороговоркой: – Все ниточки тянутся наверх! Кто-то отстранил от дела... э... первого комиссара... как его фамилия?