БАЛЛАДА
Переживаю вновь те дни,Купаясь в их багряном блеске,Когда ты мне шептал: «Взгляни,—Я — Паоло, ты — тень Франчески.Мы — радужные арабески,Что — две — слились в одну черту…Как властно рвемся в высотуМы — две волны в едином всплеске!»
И забываюсь я в тени…Да, я — Франческа. В нежном блескеМоих шагов звенит: «Усни!»Поют жемчужные подвески,Я в полумгле, на перелеске,Лаванду рву — в цвету, в цвету,Шепча молитву — нашу, ту:«Мы — две волны в едином всплеске!»
Мерцают Римини огни.Мелькнул матрос в лиловой феске…Мой странный бред, звени, звени!Сверкайте, лунные обрезки!Я знаю: жизни грохот резкийЗаглушить сонную мечту,Мы вместе рухнем в пустоту,Мы — две волны в едином всплеске!
Envoi.
Вам, призраки старинной фрески,И в смерти взявшим — красоту,Вам стих, пропевший в темноту:«Мы — две волны в едином всплеске!»
1913, январь
«Изжелта-зеленые березы…»
Изжелта-зеленые березыЗашумели ласково и нежно.На глазах – непрошенные слезы,На душе – по-детски безмятежно.
Примиренно всё опять приемлю,Вновь целуя сладко, без печалиВлажно-зеленеющую землюИ уста, что мне так часто лгали.
15 апреля 1913.
«В вечерний час опять мечты запели…»
В вечерний час опять мечты запелиБылой любви томительный рассказ…О, эхо зимних бурь в живом апреле!О, стон Снегурки, плачущей о Леле,Но плачущей уже в последний раз!
Воспоминанья – искристый алмаз –Опять в душе печально зазвенели,И шелестят былого иммортелиВ вечерний час.
О чем? О ласке утомленных глаз?О долгих днях, мучительных без цели?Нет? Прошлому мы реквием пропели!И вновь мечта – ребенок в колыбели…Гремящий мир – опять, навек для нас…Но плачьте, плачьте об умершем Леле –В последний раз!
1913, весна
«Вновь тот же зал, сверкающий, нарядный…»
Вновь тот же зал, сверкающий, нарядный.Фонтан… цветы… слепящие огни.По-прежнему, плач скрипок беспощадныйОпять привел сюда забывшиеся дни.Былое вновь вошло в зал празднично-нарядный.
Зачем мы здесь? Зачем мы в этом зале,Мы, двое связанных невидящей судьбой?Ужель затем мы наши цепи рвалиИ нашу страсть на торжище бросали,Чтоб, как рабам, склониться головой?…Как страшно быть в роскошном, пышном зале!
«Навек, навек!» поет вино в бокалах.«Навек, навек!» злорадно блещет свет.Страсть или страх в твоих глазах усталых?Презренье иль любовь в улыбке алых,Жестоких губ, вновь шепчущих обет?..…Смеясь, поет и лжет вино в бокалах…
1913, весна.
«Боже мой! Боже мой! Я молитвы забыла…»
«Не за свою молю душу пустынную».
Боже мой! Боже мой! Я молитвы забыла.В душе моей пусто… И темно, темно…Мечта моя крылья святые разбила…Но я нынче молюсь, как когда-то давно.
Последнюю искру последнего светаСтараюсь разжечь в негасимый огонь,Да не будет моленье мое без ответа:Не меня – его – своей благостью тронь.
И все, что мне судил Ты благого,Пусть вспыхнет пред ним вечным лучом!Боже мой! Боже мой! Каждое слово,Каждый мой вздох – о нем, о нем!..
1913
«Мне больше ничего не надо…»
Мне больше ничего не надо.О, дайте, дайте мне уснуть!Так тяжек был пройденный путь,Так ночи ласкова прохлада…Мне ничего уже не надо.
Склониться б только к изголовью –На камень, на постель, на грудь, –Мне все равно, куда прильнуть.С моей ненужною любовьюМне не сужден далекий путь…О, дайте, дайте мне уснуть!
28 мая 1913
«Небо бледнее и кротче…»
Небо бледнее и кротче.Где-то звонят к вечерне…Тебе, моё одиночество,Мои песни вечерние!
Вот, вспыхнут лампочки пышные,Раскроются книги любимые,А сердце заплачет неслышно:«Ах, жизнь идёт мимо!»
И я над нею, унылая, —Лунатик на узком карнизе, —И тот, кого так любила я,Он ко мне никогда не приблизится!
Вокруг всё молчит суеверно,Колокольные смолкли пророчества…Тебе мои песни вечерние,Моё одиночество!
1913.
НА САЙМЕ
«Сайма ласкает почти успокоено».
Сурово нас встретила светлая Сайма.Задорные волны, серея, ревели,И в такт с перебоями лодки качаемойСвистели и пели столетние ели.
И чайки стонали от счастья и страха,И падали стрелы расплавленных молний.За маленьким столиком спряталась Рауха…Лишь небо, да мы, да гремящие волны!
Вся Сайма гремела торжественно-стройноБезвестного гимна суровые строфы…А сердце смеялось почти успокоенно,Забыв о пройденной дороге Голгофы.
11 июня 1913.
«Хорошо прилечь под старыми соснами…»
Хорошо прилечь под старыми соснами,Змейкой свернуться на старом граните,Забыть о Горации, Бальмонте, Еврипиде,Дышать Саймой и соснамиБезвопросными…
Хорошо следить, как волны задорныеИграют в камешки, словно дети,Смотреть в глаза твои, влюбленно-покорные,И чуть слышно смеяться над фантазией вздорной:«А вдруг – мы одни на свете!»
1913, июнь
«Ночь забелела над белой Иматрой…»
Ночь забелела над белой Иматрой,Над сонными соснами застыла синь.Гранит прибрежный, докрасна вымытый,Раскатами волн простонал: «застынь!
Застынь, как я, под злыми ударами!Смотри, моя грудь не дрогнет в борьбе»!Над белой Иматрой в дымке параМелькают призраки и зовут к себе.
Зовут забыться под льдистыми струями,Ненужную жизнь отбросить прочь…Зов все властней. И медлит, тоскуя,Мечтает над Иматрой белая ночь.
1913, лето.
«Не всё ли мне равно, что где-то там, далеко…»
Не всё ли мне равно, что где-то там, далеко,Ты в этот миг тоскуешь обо мне?Я отдаюсь колдующей луне,Я слушаю, как ночь шевелится в осокеИ как волна любовно льнет к волне.
Я радостно слежу, как золотые змеиЗа лодкою медлительно скользят,Как меркнет чей-то утомленный взгляд,Как сонные, спокойные нимфеиПод пальцами луны томясь, дрожат?..
И нет тебя в душе по-новому покорной…Пусть завтра вновь тоска окрасит взор —Сегодня так хорош седой простор,Так хорошо с другим из чаши ночи чёрнойПить лунный отравляющий ликер.
1913, июль
«Суматоха и грохот ожившей платформы…»
Суматоха и грохот ожившей платформы…Почему-то запомнились: черный номер «пять»И желтые канты электротехнической формы…Ах, зачем я пошла его провожать!
Если бы, если бы во сне это было!Он жадно шептал: «Согласись, согласись»,И, почти соглашаясь, «нет» я твердила,А за меня плакала серая высь.
Было печально, непонятно-печальноЛюбимое лицо за стекломъ wagon-lits.На губах алел поцелуй прощальный —Поезд спрятался вдали.
А когда я спускалась со ступенек вокзала,Ко мне наклонился господин в котелке,Бесстыдно шепча… И на улыбку нахалаЯ улыбнулась в своей тоске.
1913, лето.
«Почему я со страхом жду от Вас признания?..»
