В занавешенном кружевным тюлем окне показалось личико мадам – морщинистое, как печеное яблоко. Я улыбнулась, подхватила стопку листов с нотами и выбралась из машины, стараясь не обращать внимания на тревожное урчание где-то в районе моего несчастного ненакормленного желудка.
Вторая смена. Никто не скажет, что я не страдаю ради искусства.
Постучала из вежливости и вошла в дом, где всегда жарко. Голосовые связки нужно держать в тепле, но я считаю, что девяносто градусов[8] – это все-таки слишком.
– Здравствуйте, мадам! С Новым годом!
Она появилась в арочном проеме, ведущем в гостиную, пока я снимала новое пальто фирмы «Лондон фог», подаренное мне Лайлом на Рождество. Вешая его в прихожей, я любовно разгладила рукав из красной шерсти. Лайл любит меня по-настоящему. Нам просто нужно поработать над достижением взаимопонимания, вот и все.
По крайней мере, я надеялась, что все именно так.
– Ха! Настоящий талант никогда не отдыхает, Брианна. Я не видела тебя шесть дней. Целых шесть дней! Надеюсь, твой голос не заржавел от длительного простоя. Ты ведь занималась все это время? Или нет? – Не дожидаясь ответа, мадам с неодобрением прищелкнула языком и метнулась в гостиную; ее длинное платье из черного шелка струилось как бы позади, словно не успевая за ней.
Лицо мадам все еще хранило следы ослепительной красоты, которой та обладала в свое время, и она вела себя как неувядаемая королева бала. Обычно ее манеры вызывали у меня улыбку, но в тот момент меня хватило лишь на усталый вздох.
– Скорее, дорогая. Начнем разминку.
Я проследовала за ней в гостиную, как обычно, ощущая прилив радости от встречи с видавшим виды роялем, подставка для нот уже стояла рядом. От непреодолимого желания петь по телу побежали мурашки, руки так и тянулись к нотным страницам. Мне почти не нужно было читать ноты – они были заучены наизусть несколько месяцев назад во время скрупулезной работы по переводу текста с итальянского на английский. Нельзя ощутить эмоции, заложенные в словах, которых не понимаешь.
«А если ты не чувствуешь музыки, Брианна, то и зрители ее не почувствуют. Ты канал, передающий эмоции, дорогая». За долгие годы работы с этой преподавательницей в моем сознании записалась звуковая дорожка под названием «Мудрость оперы. Наставления мадам Габриэллы».
Усмехнувшись, я решила немного размяться. Когда тело – твой инструмент, то нужно его разогреть. Я чувствовала напряжение, тяжелым грузом давившее на плечи и шею после целого рабочего дня, и по старалась расслабиться, подняв руки за голову и медленно, осторожно вращая шеей.
Мадам присела за пианино и поглядывала на меня, пробегаясь по клавишам тонкими пальчиками:
– Ты видела открытки, дорогая? Рене Флеминг прислала очень милую. А мой бесценный Лучано – вон ту, восхитительно красную. Хоть я прячусь в глуши и не пою больше, великие все равно не забывают меня. Я рассказывала, как работала с Марией Каллас?
Я сдержанно улыбнулась:
– Да, рассказывали.
Я любила мадам почти как родную мать, но иногда меня так и подмывало спросить, кто подхватывает упоминания о знаменитостях, которые беспрестанно срываются с ее губ. Впрочем, раздражало меня это, только когда я сильно уставала в офисе.
«Мадам столько дала мне, и самое малое, что я могу для нее сделать, – выслушать ее рассказы и воспоминания. Я молюсь о будущих триумфах, а ее удел – воспоминания, проигрываемые для призраков зрителей прошлого».
Возможно, круговые движения плечами помогут стряхнуть стресс и унылое настроение. По-видимому, за последние две недели я злоупотребляла яичным коктейлем и спела слишком много рождественских песен.
– Но я с удовольствием послушаю снова, если расскажете. Мария Каллас была приглашена поработать в «Метрополитен-опера», а вы…
Мадам фыркнула и махнула рукой:
– Забудь. Если ты уже слышала, я не собираюсь надоедать тебе. Готова к распевке? Нисходящую гамму, милая.
Не говоря больше ни слова, Габриэлла коснулась клавиши рояля, показывая, что недовольна мной и что мне пора начинать. Условный знак, передаваемый с помощью ноты «ре».
Я глубоко вдохнула и начала распеваться, подумав, что после следует извиниться. Хорошие девочки не обижают преподавателей по вокалу.
– Это было ужасно. Что ты сегодня ела? Ты вообще когда-нибудь спишь? А в праздники хоть чуть-чуть занималась?
Ссутулившись, я выдала заключительную ноту. Мадам не из тех, кто готов подсластить горькую пилюлю критики.
«Прекрасно. Если она укажет на подушку, я точно повернусь и уйду».
Мадам указала на подушку.
К сожалению, у меня не осталось сил на бурный протест. Но душа кипела ненавистью к этой идиотской подушке, которая буквально измывалась надо мной, демонстрируя отвратительно вышитый лозунг: «Если хочешь петь на круизном судне, не отнимай у меня драгоценное время».
Закрыв глаза, я вздохнула:
– Я не хочу петь на круизном судне, мадам. Пожалуйста, хватит с меня круизного судна. За семь лет занятий вы должны были узнать о моих намерениях. Может, перестанете все время показывать мне эту подушку? Пожалуйста! У меня сегодня был очень длинный, трудный день.
Мадам встала из-за рояля и начала расхаживать по комнате, размахивая руками.
– Ничего не хочу слышать о твоих трудных днях. Руководство «Метрополитен-опера» ничего не захочет слышать о твоих трудных днях. В «Сиэтл-опера» никого не будет интересовать, насколько тяжелый у тебя выдался день. Для тебя не должно быть ничего важнее искусства. Если позволишь своей жалкой работе стать препятствием на пути к мечте, значит, ты не заслуживаешь большего, чем место певицы на круизном судне. Я приду в порт, помашу тебе рукой и подарю на память подушку. Будешь блистать в лучах славы, исполняя песни под караоке на «Корабле любви», а я умру в одиночестве, облаченная в покровы стыда – из-за того, что бесцельно потратила лучшие годы жизни на воспитание круизной певички.
Она упала на парчовый диван и театрально закрыла лицо рукой.
В такие минуты мадам смахивала на женщину, чей портрет был в словаре, рядом со словом «истеричка». Я знала это и успела привыкнуть, но почему-то так и не научилась видеть смешное в подобном сходстве и все еще вздрагивала при словах «круизное судно», втайне допуская ее правоту. Не исключено, что все это время я обманывала себя и у меня нет качеств, необходимых для успеха. Может, лучше просто выйти замуж за Лайла и петь малышам колыбельные?
Я открыла рот, чтобы высказать свои мысли, но почему-то не смогла облечь их в слова. Возможно, мои перегруженные, перетренированные голосовые связки просто не были готовы произнести их. То, что вырвалось у меня, удивило нас обеих:
