бутылку спирта, качество которого он сразу проверил. Вечером дома он закипятил воду и из одного литра сделал три пол-литровые бутылки первосортной медовой настойки. Она была превосходна на вкус, профессионально оценил свое изделие Теофиль, а если она настолько хороша, он не мог выпить всего одну рюмку. Он дал попробовать жене, но она лишь пригубила настойку, заявив, что для нее эта гадость слишком крепкая. Олькевич обиделся, что его способности не оценили. Он решил, что на это способен только настоящий ценитель. Поэтому он положил две бутылки в свою изношенную коричневую сумку и спустился этажом ниже, где жил Матушевский, способный оценить вкус хорошего алкоголя. С двумя пол-литровыми бутылками они быстро справились, потом была третья и в конце еще бутылка «Балтийской», которую сосед хранил в новом баре с зеркалом и подсветкой. Последнее, что запомнил Теофиль, это унитаз, в который он заглядывал с близкого расстояния.
Такого с ним тоже раньше не было. Он мог выпить море алкоголя, но чтобы его после этого тошнило…
Я старею или что-то не так с этим спиртом, подумал он, анализируя ситуацию. Нужно спросить у Криспина, какое у него было похмелье. Он был уверен, что его друг-участковый вчерашний вечер провел, дегустируя новый напиток.
Он хотел снять трубку, чтобы позвонить в отдел Познань–Грюнвальд на Рыцарской и подробно расспросить Обрембского, когда в кабинет вошел старший лейтенант Бродяк. Худощавый, веснушчатый и рыжеволосый мужчина старше тридцати, одевавшийся как валютчик. На нем была джинсовая рубашка, джинсы и белые кроссовки. Все в нем напоминало о «Певексе», в том числе побритое лицо, которое он обрызгивал настоящим «Олд Спайсом». Олькевич поморщился, ощутив в кабинете это веяние Запада. Он сам после бритья пользовался обычным одеколоном «Пшемыславка», а пару раз она пригодилась не только для наружного применения.
– Как можно американские баксы тратить на такую ерунду? – терпеливо объяснял он когда-то Бродяку. – Наши отечественные товары не такие плохие, а за доллары можно купить, например, водочки, не обязательно заграничной, лучше польской, потому что это лучший в мире товар и поэтому дефицитный, и его нет в обычных магазинах, чтобы люди с ума не посходили от счастья.
Но у Бродяка было другое мнение, и он покупал вещи в «Певексе», тем более у него всегда был доступ к иностранной валюте. Его лучший друг Ричи Грубинский, с которым они вместе выросли в Старом городе в Познани, уже несколько лет был важной фигурой в валютном бизнесе. На него работало большинство познанских валютчиков. Мирек всегда мог купить несколько баксов по курсу, о котором другие могли только мечтать.
– Приветствую, – сказал Бродяк, приблизившись к столу, за которым сидел грустный как орангутанг Олькевич. – Что за мировая скорбь на лице? Выглядишь, как будто тебя вытолкнули из очереди за дефицитным товаром. Заболел, что ли?
– Не заболел, но что-то меня мутит с утра.
Бродяк остановился рядом со столом и внимательно посмотрел на Олькевича. На первый взгляд лейтенант выглядел нормально. Круглое, гладко выбритое лицо с двойным подбородком, старательно зачесанные на лысину волосы, немного покрасневший нос, ну и мешки под глазами, но как будто темнее, чем обычно. Теофиль Олькевич, несмотря на возраст, выглядел вполне нормально.
– Ты не выглядишь больным, – вынес решение Бродяк, закончив осмотр. – Может, немного уставшим.
– Может, снаружи и не выгляжу, – махнул рукой Теофиль, – но внутри что-то печет, просто ужас. Я уже столько воды выпил, что не могу пошевелиться. – Сказав это, он похлопал себя по выступающему животу, который плотно облегал тесный пиджак.
– Даже курить не очень хочется.
Старший лейтенант улыбнулся и вынул из кармана своей джинсовой рубашки пачку «Кемел» без фильтра и предложил коллеге.
– Из «Певекса», – похвастался он. – Не то, что твои дерьмовые экстракрепкие. Такую можешь выкурить без вреда для здоровья.
Олькевич поморщился, как будто смотрел на что-то самое ужасное в своей жизни, но в конце концов протянул руку и вынул из пачки одну американскую сигарету.
Вскоре ароматный дым заполнил кабинет.
Бродяк сел за свой стол и включил радиоприемник «Тарабан», стоявший на полке рядом. Радиоприемник был монофонический, однако на работе старший лейтенант, любитель стереофонии, не обращал внимания на качество звука. Музыка нужна была как фон, чтобы разнообразить унылую обстановку. Вскоре раздались характерные звуки польки, которая уже много лет была заставкой «Лета с радио».
На столе Олькевича зазвонил телефон. Милиционер неохотно посмотрел на серый аппарат, но в конце концов снял трубку.
– Олькевич, – проворчал он.
г. Яроцин
11:05
– Держите его. Ладно, положите его на землю, лицом вниз.
Старший лейтенант Медушевский посмотрел в лицо парню в черной футболке и коротких спортивных шортах. Он увидел ужас в его глазах и почувствовал гордость. Вовсе не по причине задержания подозреваемого. Его гордость была связана с тем, что человек, которого он подозревал, настолько очевидно его боялся. Старший лейтенант, как опытный милиционер, был уверен в том, что боятся только виновные. Если кто-то невиновен, так чего ему бояться. Каждый день по пути на работу и с работы он встречал сотни невиновных людей, которые ему улыбались, здоровались и ничуть его не боялись. А этот тип, как только его увидел, решил дать деру. И если бы не Конярек и еще один его человек, младший сержант Мжиглод, тот не лежал бы сейчас здесь на земле.
Оба его подчиненных выполнили приказ и быстро перевернули задержанного на живот. Мжиглод сел ему на ноги, а Конярек стал на колени у головы задержанного, сунул ее между своими коленями и придавил обе руки, пальцы которых были сцеплены на затылке в замок. На всякий случай, чтобы не вырвался.
Оба знали свое дело и уже неоднократно участвовали в предварительном допросе, который проводил старший лейтенант. Они только должны были держать, остальное делал начальник.
Сейчас Медушевский спокойно подошел к лежавшему на земле парню и взял у Конярека белую дубинку. Он осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что случайные люди не наблюдают за его работой. Но рядом никого не было. Впрочем, кто здесь должен быть, в этих кустах? Именно здесь они нашли этого парня с бритой головой. Как только старший лейтенант увидел его, появилась уверенность, что с ним что-то не так. Во-первых, кто ходит с бритой головой? Только преступники, мысленно ответил на свой вопрос Медушевский. Во-вторых, какой нормальный человек будет лежать на траве с окровавленной рукой. В-третьих, если кого-то подобного нашли и завели с ним разговор, он должен спокойно отвечать на вопросы, а не убегать. А этот вместо того, чтобы поговорить, стал убегать. Вывод напрашивается сам собой:
