о чем-то своем.
Я же, как обычно, стаскивала колготки, на сей раз для разнообразия оставшиеся целыми и думала, что пора начинать носить чулки. А трусики, наоборот — не носить. Особенно, когда еду к нему. На юбку попали капли спермы, и я дотянулась до спиртовых салфеток, валяющихся на столе, чтобы их стереть.
На мне была только длинная блузка, прикрывающая бедра, и когда я нагнулась над столом, Герман повернул голову — я почувствовала его взгляд.
Мне ничего не стоило наклониться чуть ниже и открыть ему куда более откровенный вид, но я терла юбку салфетками и старалась держать бедра сведенными, чтобы оставаться в самой скромной из доступных поз.
Это был такой флирт. От обратного.
Я развернула руку запястьем вверх и снова посмотрела на татуировку — «Nevermore». Как мы оказались в этой ситуации? Почему обещание не сработало?
Или оно сработало слишком буквально?
Каждый раз, когда Герман выдыхал, покидая мое тело, оставляя вместо себя горячую пустоту, я царапала пальцами свое запястье и думала: «Больше никогда». И знала, что это может быть правдой. Что никогда больше это не повторится.
Он наложил на меня страшное заклятье — каждый раз проживать эти его слова заново.
Пророческая татуировка.
«Больше никогда, больше никогда, больше никогда» — толчками в моей голове в такт его толчкам во мне, в такт бьющегося сердца.
Как это произошло?
Почему заклинание сработало так странно?
Как мы снова оказались здесь. В полутьме, кожа к коже, в молчании и резких вздохах?
Случайно.
Как обычно — случайно.
Или между нами уже нет ничего случайного?
Но я совершенно случайно забежала на открытие нового бутика на нашем этаже и выпила там два бокала шампанского на голодный желудок.
Голова закружилась моментально, но с каблуков я пока не падала — и отлично.
Зато случайно прошла мимо банка.
Правда, случайно — мне не было там ничего нужно, но и встретить Германа я не надеялась. Я нормальная. Я же понимала все про «больше никогда». Никогда так никогда.
Я даже не собиралась поворачиваться в ту сторону, но голова закружилась сильнее обычного, я оступилась, качнулась — а когда выпрямилась, уже была нанизана на черный, как самая черная дыра во вселенной взгляд.
В голове шумело, все кружилось, но я как шла по этому взгляду, как по канату над пропастью, так и продолжала идти. Не останавливаясь.
По пути мне должен был встретиться охранник, поинтересоваться, по какому я вопросу менеджер, хоть кто-то задержать на входе во внутреннюю часть банка.
Но я просто шла, и шла, и шла, а Герман отступал во тьму коридора, будто заманивая меня к себе в пещеру. Я шагнула за поворот — и оказалась вжата в стену в крошечном закутке, который нельзя было увидеть из операционного зала или внутренних помещений, а Герман целовал меня так, словно это последнее, что ему разрешили перед смертной казнью.
Голова кружилась все сильнее, и мне с каждой секундой все больше казалось, что я попала в параллельный мир, в котором было возможно то, что совершенно недопустимо в нашем. Еще мгновение — и обязательства, оставленные в реальности, вытянут меня обратно из тягучего головокружительного сна.
Так и случилось.
Герман отпустил меня — и отступил на шаг, будто испугавшись. Этого не могло быть — он же Герман Панфилов, бизнесмен, банкир, холодный, строгий, равнодушный, мужчина, пахнущий резким запахом нагретого на солнце розмарина.
— В шесть, — сказал Герман. Не притрагиваясь, качнулся ко мне, скользнул дыханием по лицу и повторил на ухо, уже тише и мягче. — В шесть.
В шесть я стояла у служебного выхода из торгового центра, и у меня дрожали руки и подгибались ноги, пока я следила взглядом за «лексусом», подъезжающим к бордюру. Герман молча открыл дверь, я села внутрь — и все повторилось как в первый раз. Холл, коридоры, лифт, кабинет, запертая дверь, быстрый секс.
Только на этот раз сверху была не я, а Герман вбивал меня в кожаную шкуру дивана своим телом, окутывая знакомым до дрожи, до слез запахом.
Один раз.
И второй — после молчаливой паузы, когда я просто сидела на краю дивана, а он гладил мои колени, забираясь пальцами все выше по бедрам, пока это снова не перешло в контрастный секс. Жар в его глазах, жар внутри меня — ледяной холод за окном, ледяное прощание, когда после этого Герман отвез меня домой и молча высадил.
Раз в неделю. Два раза в неделю.
Снова. И снова.
И опять.
Герман поднялся с дивана, подошел ко мне, стоящей в своей шелковой полупрозрачной блузке, обнял за бедра сзади и принялся целовать, постепенно спускаясь с шеи на плечи.
Я расстегивала блузку пуговица за пуговицей, а он целовал все ниже, добираясь до груди.
Шелк скользнул на пол, следом сдался бюстгальтер — а я осталась совершенно голой.
Рядом с Германом — полностью одетым. В костюме, рубашке, галстуке и сияющих ботинках.
Он развернул меня к себе лицом, окинул долгим жарким взглядом, остановившись на всех самых уязвимых частях, и показал взглядом на ширинку.
Не отрывая от него глаз, глядя снизу вверх, я опустилась перед ним на колени.
Его ладонь на затылке, учащенное дыхание, мои губы, скользящие по влажному стволу и его вкус на языке — я чувствовала, что в этот момент что-то меняется, но пока не понимала, что. Словно по сковывающему нас льду прошла глубокая трещина, и в тот момент, когда он отошел, заправляя рубашку, я смогла спросить:
— Зачем, Гер? Зачем тебе это надо? Тебе дома секса не хватает?
Он замер, перестав бренчать пряжкой ремня, но через несколько секунд продолжил и ответил, не поворачиваясь ко мне, стоящей голой в густом ворсе ковра:
— Хватает. С сексом все отлично.
— Тогда чего не хватает? Приключений? Адреналина?
Он глубоко вдохнул, выдохнул и скомандовал:
— Одевайся. Поехали.
Гонки по ночному городу оказались куда хлеще запретного секса.
Герман пролетал пылающие алым светофоры, стрелка спидометра стремилась прилечь в правой стороне циферблата, я орала от ужаса, а один «холодный» и «сдержанный» мужчина позволял себе лишь легкую полуулыбку. Однако руль держал двумя руками — в отличие
