Все правильно делал, как народная мудрость требует — с блядок через ювелирный.
Она чокается своим бокалом с чашкой с зеленым чаем, которую ставят передо мной.
У меня рука не поворачивается поднять ее и чокнуться в ответ.
— Чего ему не хватало, Лан? Секса не хватало? Ну хоть бы раз сказал: не дашь — заведу любовницу! Я ж не думала, что ему вынь да положь в живую женщину надо потыкать! Он ведь всегда нормальным был, не из тех мужиков, которые: «Я не для того женился, чтобы дрочить!» Мне на последних месяцах беременности Маруськой тоже половой покой прописывали, он же терпел? Хотя уже и не знаю…
— Погоди, — я чуть не обжигаюсь чаем, делая слишком большой глоток и еле откашливаюсь. — У вас же все нормально было с сексом?
Мозг не успевает за языком буквально на мгновение.
Мы никогда не обсуждали с Полиной вот эти все девичьи штучки — кто, когда и сколько раз.
Тем более, не обсуждали их семейную жизнь с точки зрения постели.
С ней.
Я могла это знать только от Германа.
Это ощущение мгновенного укола в сердце, от которого невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пронзающий насквозь страх.
Потерянный телефон? Забытая встреча? Предчувствие беды?
И сразу — отпускает, только сердце еще долго колотится невпопад и что-то свербит в горле.
Но Полина смотрит мимо меня, пытается опереться на руку, промахивается и смеется сама над собой. Она слишком пьяна, чтобы проанализировать, как эпично я чуть не спалилась.
— Не было у нас хорошо, — она растягивает губы в горько-фальшивой улыбке. — Последний год как-то особенно не получалось. То я болею, то он, то как-то некогда. Да и Маруська уже взрослая, как-то неудобно при ней запираться в спальне. Все равно ж поймет, чем мы там занимаемся. А пока дождешься, чтоб уснула, сама засыпаешь… Прошлым летом она в лагерь уехала, помню, мы оторвались! А она на следующий день начала обратно проситься, вот и не вышло у нас каникул.
— Помню, да, ты так радовалась, когда она согласилась, — киваю я, а сама судорожно подсчитываю. Больше года у них не было секса, выходит? Тогда зачем Герман мне врал?
Я ведь все это время думала…
Что я думала?
Что он со мной не из-за секса?
Что есть что-то другое. Не только раненое Нелли самолюбие, как мне казалось поначалу.
Но в этом он меня разубедил. Очень качественно разубедил.
А теперь выходит, я не замечала самой главной причины?
Телефон на столе начинает вибрировать, и Полина несколько секунд безуспешно ловит выскальзывающий из пальцев «обмылок», с трудом фокусируется на экране, где написано «Герман» и подносит трубку к уху:
— Чего тебе?
Я не слышу, что он ей отвечает, но она морщится, словно у нее мигрень.
— Когда захочу, тогда и вернусь!
В ее голосе истеричные нотки.
— Сколько хочу, столько и пью!
Она щелкает пальцами официантке, указывает на бутылку и жестами просит повторить, хотя мы не выпили и половины.
— Знаешь, ты потерял право мне что-то указывать, когда пошел выгуливать своего дружочка по чужим постелям! Нет, Гер, я не начинаю скандал! Нет, не я! Нет, ты! Вот и займись дочерью, ты же ее так любишь! А я десять лет занималась, имею право отдохнуть! Зато у тебя времени так много свободного было, что ты решил его потратить на какую-то… Нет не замолчу! Сам заткнись!!!
Она уже просто визжит в трубку, не обращая внимания на то, что немногочисленные посетители бара оборачиваются и шепчутся, глядя на нее. Я сижу, закрыв лицо рукой и чувствуя, как пылает моя кожа. Чей это стыд? Мой или ее?
Не знаю.
Не уверена, что я бы вела себя лучше в такой ситуации.
Хотя нет. Я бы Германа вообще убила бы, наверное.
Прямо кухонным ножом. Во сне.
Полина еще очень терпеливая, если просто орет на него, а не швыряет чугунной сковородкой каждый раз, как он что-то ей предъявляет.
Очень терпеливая Полина выключает телефон, отшвыривает его в сторону, так что он ударяется о бутылку и залпом допивает свой бокал.
А потом начинает плакать.
Ее просто прорывает — она рыдает, стирая свеженанесенную тушь салфетками, сморкается в них и сквозь всхлипы говорит, говорит, говорит…
— Я не понимаю! Не понимаю, Лан! Я его спрашиваю — она моложе меня, он говорит — да! Малолетку нашел? Пора менять одну по сорок на две по двадцать? Он только улыбается! Знаю я его, мой муж тот еще тролль! Она может быть младше меня на месяц, но он будет глумиться надо мной! У школы, говорит, караулил, искал помладше!
— Герман не такой…
— Такой! Лана! Такой! Он терпеть не может в людях глупость, и если я делаю что-то тупое, он меня может потом месяцами этим доставать! Однажды я перепутала и взяла австрийское вино, хотя он просил австралийское, я еще полгода слушала про то, что в австрийском аэропорту есть табличка, что здесь не водятся кенгуру! Он что угодно может простить, кроме глупости! А с тех пор, как я обо всем узнала, я творю полную ерунду, и его это бесит! Перепутала счет нашей няни со счетом электрика и послала ему денег в пять раз больше! Он вернул, но Герман узнал и бесился! Понимаешь? Как будто это хуже, чем то, что сделал он! Да я… Да я на все, что угодно теперь имею право, а он ведет себя так, будто виновата во всем только я!
— Будешь разводиться? — тихо спрашиваю я.
— Нет, — мотает Полина головой.
— Простишь?
— Нет.
— Тогда что?
— Не знаю! Ничего не знаю, Лан! Ничего! Мои родители развелись, я тебе говорила? Я была в пятом классе, мне начали сниться кошмары, я скатилась на двойки и осталась на второй год. Никто не знает, я же в шесть пошла в школу. Догнала потом. Но я Герману рассказывала, и он теперь, стоит заикнуться о разводе, спрашивает — хочешь, чтобы Маруся такое же пережила? Я не хочу!
— Будете жить как соседи? — я не поднимаю на нее глаза, только кручу бокал
