застрелить.
– А у кого было? Установили принадлежность?
– Да. Но я не могу делиться с тобой этой информацией. Она закрыта. И ты не ответила на мой главный вопрос. – Николаев сделал паузу. – Как ты? Держишься?
– Я отвечу тебе на него при встрече. И еще…
Соня крепче прижала к себе плюшевую подушку. Она вспомнила, к какому празднику получила ее от Тонечки. Это был День объятий. Господи, как же больно!
– Вот тебе плюшевая обнимашка, детка, – запустила Тонечка с порога в ее сторону подушку, явившись к ней как-то в половине седьмого утра. – Пока тебе некого обнимать, тискай подушку.
На тот момент у нее еще не было отношений с Мелиховым. Соня частенько грустила в одиночестве вечерами. И за подушку-обнимашку сестре была благодарна.
Потом в ее жизни появился Мелихов…
– Что еще, София? – поторопил ее майор Николаев. – Ты сказала «и еще» – и замолчала.
Она не молчала, она плакала.
– Я хочу войти в состав следственной группы. Сделай это для меня, прошу!
– Боюсь, что не получится, София.
– Почему?! Ну почему вы все так делаете? Меня отодвигаете, Мелихов с Якушевой свои какие-то следственные мероприятия проводят. Что за фигня, майор?
– Кто-кто? Мелихов с Якушевой? На каком основании? – неуверенно возмутился Николаев.
– У них спроси! Если они проделывают это за твоей спиной, а ты руководитель следственной группы, то почему нельзя меня привлечь официально?
Николаев молчал недолго.
– Отвечу честно, старший лейтенант Святова. Это дело на контроле на самом верху. Когда в деле об убийстве замешаны такие деньги, то так обычно и бывает. К тому же служба собственной безопасности начала проверку.
– Какую проверку? В отношении кого?
– В отношении тебя, Соня, – нехотя признался Николаев. – Только я тебе ничего не говорил.
– Меня?! Меня подозревают?!
– Да. Потому что ты оказалась единственным наследником своей сестры. И унаследовала ты многие миллионы, София Святова.
Глава 5
– Папа! Ты меня совсем не слушаешь! – возмутился Алешка, сидя напротив за столом, накрытым к завтраку, и кинул в него комочком бумажной салфетки.
Это был проступок? Несомненно. За это следовало наказать. Но он не станет этого делать. Как, впрочем, и всегда. Он его не наказывает. Сын растет в условиях почти полной вседозволенности. Но…
Но от этого их отношения не становятся хуже. Как раз наоборот. С момента подлого бегства его жены и Алешкиной матери они стали настоящими друзьями. Алешка понимает отца. Отец понимает Алешку.
– Прости, задумался. – Он ему никогда не врал. – Не повторишь? Ведь не сложно?
– Нет. Не сложно. Только сейчас послушай внимательно.
Сын принялся рассказывать о каком-то важном мероприятии на грядущих выходных. За городом.
– Без взрослых? – нахмурился он сразу.
– Ну почему сразу без взрослых, пап? Нам по двенадцать лет. Кто нам позволит!
И сын принялся перечислять всех взрослых, которые должны были их контролировать. Старший брат какой-то девочки. Старшая сестра какого-то мальчика. Еще пара ребят из университета этих «старших». Выходило человек шесть девятнадцатилетних юношей и девушек, должных осуществлять надзор. И вроде бы нормально. По численности получалось на одного взрослого двое подростков. Но…
Конев Вадим Станиславович прекрасно понимал, что эти студенты никак не годятся на роль надзирателей и воспитателей. Троих из шести он знал отлично. Наводил справки о семьях друзей своего сына, там и всплыли их имена. Оболтусы и раздолбаи. К ним самим воспитателей бы приставить. Выпивали, курили, прогуливали пары. Они и за городом напьются и уснут. А подростки могут творить что им вздумается. А вот этого-то Конев Вадим Станиславович как раз и не мог позволить своему сыну. Как не мог и отказать в его просьбе.
– Пап! – Тонкая шея Алешки вытянулась из воротника пижамной кофты. – Не разрешишь, да? Вижу по глазам, что сейчас откажешь! Блин, пап, там все наши будут. Я не хочу быть белой вороной, пап!
– И не будешь. – Конев покатал по столу бумажный шарик салфетки, которым запулил в него сын. – Я разрешу тебе поехать.
– Урра! Папка, я тебя люблю!
Двенадцатилетний сын, еще вчера с гордостью рассматривавший пушок над своей верхней губой, кинулся отцу на шею и расцеловал в обе щеки.
– Но с одним условием, сынок, – проговорил Конев тем самым голосом, который не допускал возражений. – С тобой поедет старший брат. И это не обсуждается.
Алеша подумал и согласно кивнул.
– Но у меня нет никакого старшего брата, пап, – напомнил он с улыбкой. – Кто это будет?
– Один мой помощник. Он достаточно молодой. И вполне впишется в вашу тусовку. И мне спокойно. И тебе, в случае чего, будет к кому обратиться за помощью. И уверяю тебя: он не станет ходить за тобой тенью.
Алеша еще подумал и еще раз согласно кивнул. Умный мальчик. Не в мать.
– Я понял, пап, кто это. Дима?
– Дима… А теперь собирайся в школьный лагерь. Я тебя подвезу, – поторопил он сына и сам полез из-за стола. – Только никому не выболтай наш секрет, сынок.
– Ты что, пап! Наши тайны – это только наши тайны, – слово в слово повторил Алешка одно из его нравоучений.
Пока сын его не подвел ни разу. Не злоупотреблял его доверием, не предавал. Не то что его мать.
Вспомнив о Марине, Вадим поморщился от боли. Та всегда сопровождала его отвратительные воспоминания. Тонкая такая боль, ноющая под ребрами. Она поселилась там сразу после бегства жены. После ее сообщения, оставленного в соцсети. Видео записала, мерзавка.
– Прости, Вадик, но я так больше не могу. Я рядом с тобой распадаюсь на атомы. – В этом месте его сбежавшая жена закатила глаза и шмыгнула носом. – Сына ты воспитаешь настоящим мужиком, сомнений нет. Если я останусь с ним рядом, только все испорчу… Я люблю другого, понимаешь…
Этой фразой, прозвучавшей в финале видеопослания, Марина его добила. Он три дня не мог разговаривать, все пытался вспомнить их совместную жизнь.
Как он просмотрел тот момент, когда у нее появился любовник? Она была столь изворотливой, лживой? Или она как-то намекала, а он хотел быть слепым?
На четвертый день он обо всем рассказал Алешке.
– Пап, я догадывался, что она тебе изменяет, – глянул на него сын широко распахнутыми, испуганными детскими глазами. – Точно не знал, но догадывался. И знаешь… Даже хорошо, что она сбежала. Плакать не будем, так ведь?
И разревелся. Кинулся отцу на шею, обнял крепко и заплакал. Конев гладил его по худеньким плечам, спине и молчал. Он не знал ни единого слова утешения для подобных случаев.
– Я никогда ее не прощу, – пообещал сын себе и ему, немного упокоившись. – Ты, папа, ее
