– Кто вы? Почему здесь? – спросил я.
– Вас это, положим, никак не касается, – возразил курильщик и повел плечом.
Рябой произнес нечто сердитое, адресуясь к моему собеседнику. Но тот отвечал на его наречии, с прежними насмешливыми нотками в голосе, свидетельствующими о прямом превосходстве.
Трое с винтовками разразились короткими восклицаниями и защелкали языками на все лады. Рябой, явно возмущаясь, махнул рукой и отошел еще дальше в сторону. Видно было, что он задет за живое и старается, чтобы этого не поняли другие.
– Что вы ему сказали? – спросил я.
– Представил вас в качестве своего родственника. Вы не возражаете?
– Пожалуй, не возражаю. Но, помилуйте…
– Я только что это сделал, – прервал меня незнакомец. Из-под капюшона блеснули глаза, и мне сделалось холодно.
Варучане, казалось, утратили ко мне всякий интерес. Мой загадочный соотечественник имел на эту братию большее влияние, нежели их рябой соплеменник.
– Я вам, кажется, обязан, – сухо произнес я. – Чтобы расплатиться с вами, мне следует знать ваше имя…
– Не любите одолжаться?
– Стало быть, не люблю.
– И напрасно, – усмехнулся он. – В этих краях жизнь – одолжение невеликое. На вашем месте я бы не принимал близко к сердцу. А впрочем, как знаете.
На этих словах он вновь затянулся и медленно выпустил дым.
Старик, наклонившись, хлопнул своей сухой ладонью меня по колену, качнулся и рассмеялся беззубым ртом. Потом сказал что-то, явно миролюбивое и даже одобрительное.
– Иметь много родственников – великое счастье, – перевел мой собеседник. – Вы сейчас можете уезжать, куда вам надобно, – добавил он уже от себя. – Вам не причинят вреда.
Признаюсь, я совершенно смешался. Конечно, нельзя было не радоваться чудесному избавлению от смерти, еще несколько минут назад казавшейся неизбежной. Но вместе с тем принять помощь от человека, землянина, добровольно перекинувшегося к инопланетным разбойникам… Разноречивые чувства вскипели во мне, и я все не мог решиться просто встать и уйти – вот так, ничего не выяснив и не разъяснив. Пожалуй, я испытывал странный стыд, происхождение которого оставалось для меня непонятным.
Рябой прохаживался у вездехода с видом крайней скуки и разочарования. Приглядевшись к нему, я увидел, что под просторной косматой дохой мелькает одежда роскошная, тонкотканой шерсти, с серебряными кистями и пуговицами из самоцветных камней.
Сообщники его довольствовались гардеробом куда более простым, только пояса их, искусно и богато украшенные, имели претензию на франтовство. Дохи же у всех были одинаково засалены и грубы.
Подробностей туалета моего неожиданного заступника я не мог разглядеть, равно как и лица его. Расстался я с ним в уверенности, что при следующей встрече не узнаю. Да и не имелось у меня особенного желания встречать его вновь.
Поднявшись, я поклонился ему сдержанно и направился к вездеходу. Рябой и не взглянул в мою сторону. Его ноги, слегка кривоватые, были напружинены, будто для прыжка, но впоследствии, приглядевшись к варучанам вообще, я заметил, что это попросту характерная особенность их стати. Должно быть, наши прямые конечности равно представляются им уродливыми…
Другие разбойники глядели на меня приветливо, и их обветренные плоские физиономии показались мне не лишенными даже человечности. Разве только рассеянные, мутноватые глаза лихих бродяг вызывали неприятное чувство. Такие глаза делаются у людей, жующих без меры особую дурманную траву, произрастающую тут в изобилии.
Они расступились передо мной, и казалось, наша встреча закончится как свидание добрых знакомых, степью и непогодой сведенных вместе по случайности.
Один лишь эпизод испортил эту идиллию: вспугнутым глухарем выскочил из машины Изтигиз, с опухшею рожей, весь встрепанный. Увидав рябого, водитель покрылся смертной бледностью, даже узкие глаза его, округлясь, побелели. Он пал перед рябым на четвереньки, завыл, залопотал и все тянулся погладить ладонью носок его сапога. Разбойники рассмеялись. Изтигиз затих. Рябой поставил ногу водителю на затылок, вдавил его лицом в снег, сказал: “Пхе!” – и отошел прочь. Ему удалось унизить хоть кого-то, и настроение его заметно улучшилось.
* * *
Соседом моим на транспорте, идущем на базу, оказался штабс-капитан Пахаренков Кондратий Павлович, человек “типический” во всех отношениях. Служил он в N-ском гарнизоне уже лет тридцать, был добряк и хрипун; пил много, но тихо. Усы носил по пехотному фасону – щеточкой. Походку имел грузную, основательную.
С сомнением оглядел он мой доломан и рейтузы, покачал головой, так что я даже заробел. Подобные Пахаренкову гарнизонные долгожители убеждены, что в полк, вроде нашего, юноши вступают исключительно из-за золотых снурков и выпушки. Сами же они не столько служат у себя в пехоте, сколько тянут лямку, самозабвенно и с удовольствием. Прочие рода войск, по их мнению, хороши бывают только на парадах. Солдаты под их началом обыкновенно мрачны и суровы, ибо Пахаренковы – как биологический вид – безделья не переносят, отчего у служивых всегда имеется какое-нибудь муторное занятие.
Этакие Пахаренковы жизнь знают крепко, но как-то все больше с одной стороны. Впрочем, это очень порядочные люди, а лучшего товарища в путешествии и вовсе сыскать трудно.
Итак, поглядывал он на мои рейтузы сердито, но уже через полчаса сменил гнев на милость и непременно захотел меня угостить обедом.
– Тут, правда, дрянь подают, но за беседой осилить можно, – добавил он простосердечно.
Я не нашелся возразить.
– Прежде ни разу на базе не бывал, – признался я уже за обедом в столовой.
– Потеряли мало, – буркнул он в ответ. – Если вы не вполне пустоголовый юнец, вам быстро там опротивеет. Вы вот, к примеру, хоть и едете лечиться, а сами побываете от силы на трех процедурах, прочее же время проведете за картами или волочась за какой-нибудь сестричкой милосердия. С этим милосердием там хорошо устроено, знаете ли. Словом, закрутитесь. А после тошно станет.
– У меня и в мыслях такого не было, – возразил я, смущаясь.
– А мысли тут ни к чему. Это задача, так сказать, тактическая, а не стратегическая. Но уж лучше сестрички, чем карты проклятые. Видывал я молодцев… Да, говорят, теперь золотая молодежь женщинами и не интересуется. Верно ли?
– Уж мне-то откуда знать? Помилосердствуйте…
– То-то же, “откуда”… Не в обиду вам, корнет, но вот уж десять лет, как вы, молодые люди, разительно переменились. Всё чудите!
– Десять лет назад я был совершенным ребенком, – отвечал я, – и уж если чудил, то вполне обыкновенно, как все дети.
– Ну, не мне в эти тонкости вникать. Для меня разница невелика, что десять лет, что не десять…
– Чему же вы так удивляетесь в молодых людях?
– Несоответствию широты душевных порывов с душевными же возможностями, – отвечал Пахаренков, подняв толстый палец наподобие мортирного ствола. Затем он вкусно выпил рюмку водки и погладил свои стриженые усы, как бы желая убедиться, на месте ли они.
– Вот, изволите ли видеть, был при мне такой случай… – продолжал штабс-капитан.
По голосу его я понял, что рассказ последует некороткий, тщательно обдуманный, и что случай этот некогда произвел на Пахаренкова сильное впечатление.
– Лет пять тому прибыл ко мне под начало некий Александр Георгиевич Бельский. До того служил он в Петербурге. Да что там служил – числился. Службы он вовсе не знал. А может, у вас в Петрополе вся служба в этом роде, я не удивляюсь.
Барышни находят таких, как Бельский, красивыми, что, конечно, понять трудно. Ну а записные красавцы редко не напроказят. Вот и Саша, я думаю, напроказил, вследствие чего и турнули его в нашу глушь. Подальше от греха да соблазна.
Мы все его быстро полюбили. Казалось бы, пустой малый, а сердцем прикипаешь. Море симпатий, как говаривала моя бабушка, почтенная старушка. Вежлив, но не чопорен, обходителен, но не угодлив, спокоен, но с ним не скучно… Любил об заклад биться по всякому пустяку. Храбрец был – да и теперь, я думаю, не трус; впрочем, толку с этого мало… В поступках же – сущий ребенок. Безответственный, расхлябанный, несолидный какой-то. Взвод его все смотры проваливал. Бывало, не успеет по службе, вызовешь его, начнешь распекать, а он руками разведет и улыбнется как дитя. По моему разумению, в армии таким не место, но с Сашенькой Бельским я добровольно бы никогда не расстался. Однажды он мне жизнь спас своей выходкой.
Как-то во время вылазки – у неприятеля там лучевая установка стояла, сильно нам жить мешала – отрезали меня от цепи бунтовщики. Мне ни вперед, ни назад, ни в стороны, если вы понимаете. И вот чувствую – следующим залпом накроют: ножницы защелкнутся, пристрелялись, бестии. Лежу, молюсь. Слышу – палят беспорядочно, и все мимо. Выглядываю – лупят, но не по мне, а крепко в сторону. Я, конечно, ждать себя не заставил, быстренько за скалу… Словом, ушел.
