неожиданно легко. В сгущающихся сумерках разобрать цвет двери было невозможно, — то ли голубой, то ли серый, зато по орущей «Шизгара» и дружным раскатам гогота сразу стало понятно, куда именно нужно идти.
Войдя внутрь, я на мгновение замерла — пока глаза привыкали к свету. В гаражном помещении никакого автомобиля не было, зато собралось человек пятнадцать, большинство я не знала. Из наших были Роман Мунтяну, Василий Егоров, двое парней из метрологического — Пашка и Генка, и неожиданно — Евдокия Андреевна Максимова, та самая сутулая старая дева, которая вела статистику и учет в конторе нашего депо (у Лактюшкиной) и которую я припрягла отвечать на письма.
— Привет, Горшковска-я-я-я-а! — радостно заорал изрядно поддатый Василий Егоров и полез обниматься.
Мунтяну кивнул и взглянул на меня внимательно. По его смуглому бесстрастному лицу было сложно сказать, трезв он или уже нет. Также я удостоилась приветствий от метрологов и неожиданно поцелуя в щечку от Максимовой.
Меня познакомили с остальными персонажами, в основном все были мужского пола. Кроме нас с Максимовой, была еще одна девица, манерная, стриженная под ёжик, в тельняшке и зачем-то в криво обрезанной фуфайке с торчащими клочьями ваты и без рукавов, ее глаза были густо подведены в стиле Веры Холодной, и еще она без конца курила сигареты, отставляя мизинец. Имя у нее было тоже странное — Мина. Больше ничем особым она мне не запомнилась. Все ребята и Мина работали на тракторном.
На перевернутой деревянной катушке для стальных тросов, накрытой куском фанеры и символизирующей стол, громоздились ряды запотевших бутылок с пивом, несколько трехлитровых банок (тоже с пивом), штук семь бутылок водки, а из закуси были только прошлогодние яблоки, причем зеленые и порядком уже сморщенные («зелёпухи», как пренебрежительно сказал Егоров), да еще кулек подтаявших ирисок «Тузик». Поэтому жаренная рыбка от Риммы Марковны была встречена бурными овациями и одобрительным утробным рёвом местного кота Барсика с продувной рожей, который жил прямо здесь, в гаражах и ангарах, и бдительно охранял их от врагов.
Мне вручили доверху наполненный стакан пива (от водки я благоразумно воздержалась) и народ вернулся к обсуждению, прерванному моим появлением.
— И вот как жить?! — уставился на всех мутным взглядом Генка. — Как?!
— Э-э-эх!! — Егоров с ненавистью посмотрел на запотевший стакан с водкой, внезапно хекнул и опрокинул всё залпом в рот. А ему уже совали другой стакан, с пивом для запивона.
— Это всё пошло! — заявила Мина, брезгливо отставила опустевший стакан и злобно пыхнула сигаретой, выпустив концентрированную сизоватую струю. Табачный дым обтекал засиженную мухами тусклую лампочку, создавая вокруг нуарный ореол таинственности. — Обывательщина!
— Обывательщина?! — возмутился Генка и так махнул рукой, что чуть не пролил на себя пиво, — А как же гражданское мужество? Ты посмотри! Посмотри! Его же все теперь ругают! И «Комсомольская правда», и «Литературная газета»!
— И «Правда»… — поддакнул чернявый парень из тракторного (имени его я так и не запомнила).
— Да, в «Правде» тоже очень резкая статья была, — поддержала его Максимова и вдруг ловко хлопнула полстакана водки, не закусывая.
У меня аж глаза на лоб полезли — ну от нее вот такого я не ожидала.
Мунтяну тоже выпил, зажевал рыбкой и вдруг заговорил, печально и значительно:
— Слышите, как уходит время?
Все прислушались, но кроме хриплого голоса Криса Нормана и вторящей ему Сьюзи Кватро «Stumblin In 1978» больше ничего слышно не было.
— Я вот сейчас почитаю вам его стихи, и вы поймете! — перебивая Мунтяну, воскликнула Максимова и завывающим, чуть заплетающимся голосом принялась читать переписанные в коленкоровую тетрадку строки с вяло провисающей рифмой. Из всего потока сознания я разобрала только «соглядатай», «предательство», «искупление», «яма» и «Христа-Спасителя». Все в кучу оно у меня никак не складывалось, но остальные слушали очень внимательно и даже торжественно, кроме меня и мяукающего Барсика, требующего еще рыбки.
— «И я продам вас, я предам вас!..» — надрывалась Максимова, а вокруг нее, помахивая сосисочным хвостом, озабоченно наматывал круги Барсик, стараясь не наступать на отбрасываемую катушкой тень.
Мне было скучно.
— Ну вот! А они говорят — враг! — возмутился еще какой-то парень с тракторного (вроде Иван, но, может, и Олег).
— Все ждут, как мы будем реагировать, — заявила Мина и нервно подкурила новую сигарету.
— Еще как будем! — воинственно пообещал Егоров и жадно присосался к бутылке с пивом.
— Наливай!
— А рыба еще есть?
— И мне долей!
— Вот за что нам все это?! За что?! — вдруг взвизгнула Мина, с омерзением потрясая газетой «Правда» с портретами руководителей ЦК Партии на первой странице.
— Дай сюда, — Генка схватил газету и нанизал ее на вбитый в стену гвоздь. Теперь у Громыко гвоздь торчал прямо из левого глаза, придавая ему удивленно-прищуренный вид. Все засмеялись, зааплодировали.
Кто-то уже разливал по новой.
Пашка хотел плюнуть в Громыко, но не рассчитал и не доплюнул.
— Нна, мрази! — чернявый парень гневно выплеснул пиво на портреты, что сопровождалось новым взрывом хохота.
Выпили еще.
Мне хотелось домой, в теплую кроватку.
— Лидка, ты согласна? — строгим, заплетающимся языком спросил меня Егоров.
Я кивнула, отрываться от коллектива неудобно.
— Наш человек, — полез обниматься Егоров, стараясь меня еще и обслюнявить, но был категорически оттянут за рукав Миной, которая оттащила его в угол гаража и принялась там что-то горячо выговаривать. На все ее сердитые аргументы Егоров лишь пьяненько хихикал и пытался облапать.
— Я вот прочитала «Архипелаг ГУЛаг» и считаю… — взволнованно заговорила Максимова, закатывая глаза, но тут из магнитофона заорала Глория Гейнер «I Will Survive!», и что там считает Максимова по поводу диссидентской литературы, я не расслышала.
А за столом опять разливали. Налили даже Барсику, правда ему только пива.
Все выпили. Дружно. До дна.
Только скотина Барсик понюхал, покрутил наглой мордой, недовольно чихнул и отошел с мяуканьем, требуя еще рыбки. Ему не дали, раз такой:
— Уйди, земноводное! — шикнул на него чернявый парень с тракторного, но Барсик не отреагировал, продолжая требовательно верещать.
Заговорили все вместе, взволнованно, одновременно, торопливо перебивая и не слушая друг друга:
— Это
