посягательство на суверенитет…
— Демократия…
— … хочу жить в Люксембурге и есть лангустов…
— Нужна внешнеполитическая акция… и чтоб ого-го и ух!
Мунтяну схватил большой оцинкованный таз и со всей дури жахнул по нему бутылкой из-под водки.
Трямкнуло знатно.
От неожиданности все замолчали.
— Надо написать «Манифест трудового народа», выйти на площадь, когда будет Олимпиада, там же будут иностранные корреспонденты и зачитать это все им, — отрубил Мунтяну и икнул. — Текст «Манифеста» предлагаю поручить Дусе, Мине и Геннадию. Остальные должны подключаться с предложениями. Согласны?
Согласны были все.
Ну, кроме чернявого парня с тракторного, который потерянно сидел на полу у стенки и, прихлебывая прямо из бутылки, о чем-то жаловался портрету одноглазого Громыко.
Коллективное согласие выражали по-разному: кто-то выкрикивал какие-то ободряющие слова и даже лозунги, другие поддержали мунтяновский проект решительно и бескомпромиссно, хлопнув еще водки.
Мне протянули очередной стакан пива: на радостях, что все уже заканчивается, я быстро его хлопнула и только потом поняла, что кто-то туда долил водки…
— Тогда встречаемся, как обычно, во вторник, здесь же, — подвел итог Мунтяну и народ начал потихоньку рассасываться.
Последнее, что я помню — это бандитская рожа Барсика с хитрыми глазами-крыжовникам…
— Пьяная алкашня, — укоризненно сообщила мне утром Римма Марковна и со вздохом протянула стакан розоватого капустного рассолу.
Вместо того, чтобы возражать и что-то доказывать, я взяла стакан и присосалась к живительной влаге: кисловатая амброзия потекла по пищеводу, смывая тошноту прочь, пол и потолок перестали так сильно качаться, и я поняла, что жить потихоньку можно… но только очень потихоньку…
На работу я таки добралась. Но чувствовала себя уж очень паршиво, а людей ненавидела как вид. Если узнаю, что за гад подлил мне водки в пиво — убью особо жестоким способом!
В кабинет не пошла, слушать вопли Аллочки и Машеньки было выше моих сил.
В результате недолгих размышлений спустилась в актовый зал, заперла дверь изнутри и там прекрасно продремала аж до самого обеда.
Обедать не стала. Не могла. Вместо этого выпила три стакана томатного сока с солью, мир стал капельку добрее, и я, прихватив бутылку минералки, отправилась на встречу с Юлией Валеевой.
Светкина мачеха оказалась одетой с иголочки, яркой блондинкой, с огромными васильковыми глазами и аккуратным носиком (вот любит Василий Павлович красивых баб, во вкусе ему не откажешь).
Мы поздоровались и Юлия Валеева смущенно замялась:
— Понимаете, Лидия Степановна, когда Светлана появилась в нашей семье, все пошло наперекосяк, — она всхлипнула, чуть качнула головой и огромные дутые золотые серьги мелодично звякнули. — Василий Павлович так переживает, что Светлана очутилась в том интернате и винит во всем только себя.
— Логично, — проворчала я, — он же ее отец.
— Ах, если б вы знали, как мне трудно, — васильковые глаза налились слезами, Юлия поднесла к ним надушенный батистовый платочек и аккуратно промокнула уголки, чтобы не размазать тушь, при этом сверкнув рядами золотых колец с крупными бордовыми камнями, — эта Светлана совершенно невоспитанна, глупа, избалованна и совсем не желает слушаться старших.
Я промолчала.
— Эта ужасная женщина, Ольга, совершенно нею не занималась, — продолжила жаловаться Валеева. — Никогда. Ребенок рос, как сорняк.
Я кивнула, что есть, то есть.
— После того, как Василий Павлович забрал Светлану к нам, моя жизнь превратилась в ад, — сокрушенно вздохнула Юлия, — понимаете, мы же пока хотели пожить для себя, своих детей не заводили, а теперь у нас в семье вдруг появился этот ужасный ребенок!
Я понимала.
— Этим летом мы планировали съездить в Сочи, вдвоем, — продолжала жаловаться Юлия, — Василий Павлович много работает, так устает. А этот ребенок… ну, вы же понимаете?
— Что вы от меня хотите? — голова от ее трескотни начала болеть заново, тошнота стала возвращаться и моя толерантность резко закончилась. Я раскрыла бутылку минералки и алчно припала к горлышку.
— Лидия Степановна, заберите ее к себе, — заявила Юлия, и я поперхнулась минералкой…
Глава 4
Ветер настойчиво царапал дождевыми струйками оконные стекла и от этих звуков возникало единственное желание заткнуть уши и спрятаться под одеяло. Свинцовые тучи почти не пропускали тусклый свет, наполняя кабинет густым блекло-серым сумраком, от которого спать хотелось еще сильнее. Я зябко поежилась от сырости и поплотнее закуталась в старую вязанную кофту Риммы Марковны, которая этим утром силком сунула мне ее уже почти в дверях.
— Давай ты будешь печатать, а я — диктовать? Или наоборот, — предложила Аллочка, кисло взвесив в руках увесистую кипу важных и очень-очень важных бумаг. — Сначала твою работу сделаем, потом — мою. Или наоборот.
Я согласилась, действительно, так будет быстрее.
— Давай, диктуй, — я поспешно расчехлила машинку и вставила переложенные копирками чистые листы.
Мы трудились минут сорок, пока Аллочка не выдержала:
— …а также в период гарантийной эксплуатации локомотива… Ты представляешь, Лид, а ведь Щука опять ушла на больничный, и надолго, — ввернула она, перелистнула очередную страницу и продолжила диктовать, — …в том числе производственную деятельность, направленную на изготовление новых локомотивов и их отправку к месту эксплуатации в депо «Монорельс»…
— Сочувствую ей, — равнодушно ответила я, машинально отбивая текст, — повтори, пожалуйста, последнюю строку, вроде там было слово пропущено, не пойму.
— …и их отправку к месту эксплуатации в депо «Монорельс»… — дисциплинированно повторила Аллочка и опять не удержалась, — говорят, потом она еще и в санаторий поедет…
— Возраст, — безразлично сказала я, прокрутив каретку машинки, и жамкнула на рычаг, чтобы освободить валик. — Нужно здоровье беречь смолоду.
— Так что месяца полтора-два мы ее не увидим.
— Вот и чудненько, — кивнула я.
— А на ее месте знаешь кто будет? — напустила на себя загадочный вид Аллочка.
— Да что тут думать, ясно, что Гиржева, — отмахнулась я и поменяла листы, — давай диктуй лучше, не отвлекайся, а то мы так и до обеда не успеем.
— А вот и нет! — фыркнула Аллочка и, выдержав театральную паузу, выпалила, — Коза эта будет,
