По его тону Пенелопа поняла, что он насмехается над ней. Тем не менее она решила рассказать ему свою историю, пока рассудок ее окончательно не затуманился. Разумеется, она очень сомневалась в том, что он ей поверит, но все-таки подумала, что стоит рассказать — хотя бы для того, чтобы потом не сгорать от стыда, который, вне всякого сомнения, начнет терзать ее, едва закончится действие того зелья, что дала ей миссис Крэтчитт. Она надеялась, что почувствует стыд, если отдаст свою невинность лорду Радмуру. Хотя у нее было гнетущее ощущение, что стыда она, возможно, и не почувствует.
— А что, если я скажу, что перед вами лежит дочь маркиза и что ее похитили прямо на улице, притащили сюда, а затем продали миссис Крэтчитт? Что, если я скажу, что мне против воли дали выпить какое-то наркотическое зелье, надели на меня эту прозрачную одежду и привязали к кровати?
— Ты и впрямь рассчитываешь, что я тебе поверю? — спросил Эштон, подумав о том, что ему никогда не везло в жизни и что судьба в очередной раз насмехается над ним.
И действительно: впервые в жизни он испытал настоящее влечение к женщине, а та ведет себя как-то странно…
Пенелопа тихо вздохнула.
— Честно говоря, я не очень-то на это рассчитывала. — Она снова вздохнула. — Не могу ли я попросить, чтобы вы меня развязали?
— Да, я скоро отвяжу твои ноги. — Он начал покрывать поцелуями ее шею. — Видишь ли, я сразу подумал, что это довольно глупая игра. Но все же позволил друзьям втянуть себя.
— Игра? Как же она называется?
— Языческое жертвоприношение. Тебе не сказали?
— Никто ничего мне не говорил. И я не знала, что в борделе играют в такие странные игры.
— В борделях играют в самые разные игры. Но я никогда ни в чем таком не участвовал. И по-моему, я никогда не отличался богатым воображением. А потом вдруг увидел тебя. И в этот момент осознал, что обладаю очень богатым воображением. В голове у меня сразу возникло множество идей — о том, как доставить тебе удовольствие. Я понял, что смогу сделать все, что захочу. И намерен сделать так, чтобы ты тоже этого захотела.
Пенелопа знала, что сейчас, в эти мгновения, не являлась самой собой, ибо слова лорда Радмура порождали в ее сознании образы, которые скорее возбуждали, чем заставляли насторожиться. И она, немного поразмыслив, спросила себя, не было ли в ее снах с участием этого мужчины чего-то такого, что выходило бы за пределы поцелуев и нежных слов о любви. Она вроде бы не помнила ничего особенно распутного в своих снах, но, может быть, что-то упустила? Да, наверное, упустила. Только так можно было бы объяснить тот факт, что она столько раз просыпалась в поту и полная неизъяснимого томления. И вот теперь эти забытые ею сны и мечтания делали с ней почти то же, что и зелье, которое дала ей миссис Крэтчитт.
Пенелопа вздрогнула от наслаждения, почти болезненно острого — в этот момент лорд Радмур накрыл ее грудь ладонью и осторожно лизнул ложбинку между грудями.
— Разве вам не следует сначала меня поцеловать? — спросила она.
Он поднял голову, заглянул ей в лицо, и Пенелопа едва перевела дух, встретившись с ним взглядом.
Сейчас его серые глаза потемнели и стали почти черными, а во взгляде было столько жара, что, казалось, он может прожечь насквозь. И еще в его взгляде было любопытство и… радостное удивление. Очевидно, она только что сказала нечто такое, что не укладывалось в ту роль, которую ее заставили играть.
Впрочем, это несоответствие не побудило его задавать вопросы, и Пенелопа невольно нахмурилась. Она вовсе не считала лорда Радмура тугодумом, и поэтому ее весьма озадачивал тот факт, что он с такой готовностью верит всему, что сказала ему о ней хозяйка борделя. Неужели он настолько наивен и слеп? Ведь та, что зарабатывала на жизнь, продавая других женщин всем желающим и готовым заплатить, едва ли была достойна доверия. А может, он из тех, кто, совершенно не задумываясь, предпочитает принимать на веру все услышанное — только бы это соответствовало желанию? Что ж, очень может быть. Действительно, зачем отказываться от удовольствий из-за каких-то угрызений совести? Но как часто такое происходит в подобных местах? Как часто невинные девушки страдали из-за нежелания мужчин задавать им вопросы, из-за нежелания прислушаться к их словам?
Заметив печаль в прекрасных глазах девушки, Эштон взял ее лицо в ладони. Он никогда не целовал куртизанок и шлюх и не был щедр на поцелуи и ласки даже в тех случаях, когда флиртовал с какой-нибудь молоденькой вдовушкой или с чужой женой, проявлявшей к нему благосклонность. Он прекрасно знал, что и многие другие мужчины придерживались таких же правил, поэтому считал, что так и должно быть. Эштон и на сей раз не отступил бы от своих привычек, если бы нежные губы лежавшей перед ним женщины так его не искушали. И если бы не печаль в ее глазах… Да-да, ему ужасно хотелось развеять ее печаль, хотелось увидеть ее улыбку.
Склонившись над девушкой, он провел губами по ее губам, и тотчас же по всему его телу прокатилось исходившее от нее тепло.
— О, ты такая аппетитная! — Эштон надеялся, что она не заметит удивления в его голосе. И тут же спросил себя: почему он так заботится о том, чтобы ни в коем случае ее не обидеть? — Знаешь, я бы с удовольствием попировал несколько часов, — добавил он с ухмылкой.
— Приношу мои глубочайшие извинения, сэр, но, боюсь, вам придется уйти с пира до того, как насытитесь. Придется уйти ради своего же собственного здоровья.
Глава 3
Эштон замер в напряжении. Он не знал, что сильнее его напугало — скрытая угроза в холодном мужском голосе или же холод пистолетного дула у виска. И конечно же, он сразу забыл о своей похоти — ее тотчас заменили смущение и страх. Но, как ни странно, на милом личике Пенелопы он не заметил ни малейших признаков страха, а увидел лишь чарующую смесь восторга и досады.
— Артемис, — сказала она тихо, но твердо, — нет нужды угрожать его сиятельству пистолетом. Ты же видишь, что он не вооружен.
— Но я вижу, что он взведен и готов выстрелить, — последовал ответ.
Пенелопа приподняла голову и досадливо поморщилась, увидев четырех мальчиков, стоявших у кровати. Все четверо от души смеялись грубоватой шутке Артемиса. Пенелопа, конечно, обрадовалась — ведь ее спасли. Но при мысли о том, как мальчикам пришлось рисковать, чтобы прийти к ней на помощь, у нее от ужаса волосы на затылке зашевелились. Артемису было всего шестнадцать, Стефану — только четырнадцать, Дариусу еще не исполнилось десяти, а Делмару совсем недавно минуло семь. И все они были еще слишком малы для того, чтобы бродить по лондонским улицам среди ночи. Но у Пенелопы не хватало духу ругать их за это — мальчикам было чем гордиться. Впрочем, она тут же дала себе слово попозже всерьез поговорить с Артемисом и выяснить, как девятилетний Дариус и семилетний Делмар сумели понять его скабрезную шутку. К тому же они были слишком малы и для того, чтобы смотреть на привязанную к кровати женщину и лежащего на ней обнаженного мужчину. Увы, с этим она уже ничего не могла поделать. Что же касается лорда Радмура, то про него уже нельзя было сказать, что он «взведен и готов выстрелить».
