— Да, об этом. — Пенелопа провела ладонью по его щеке, — Спасибо, Эштон. И не переживай по поводу того, что твои сомнения могут меня обидеть. Меня — или кого-нибудь еще из наших. Мы прекрасно знаем, что людям иногда трудно нас понять. Одно лишь нас огорчает и всегда огорчало… Все эти перешептывания о колдунах и ведьмах за нашими спинами — вот что по-настоящему задевает.
— Меня это нисколько не удивляет. — Он провел пальцами по ее груди и с улыбкой добавил: — Я мечтаю все ночи и все дни проводить с тобой в постели, но, боюсь, моя мать захочет, чтобы ты находилась рядом с ней, пока она будет заниматься приготовлениями к свадьбе.
— И сколько времени обычно занимают эти приготовления?
— Надеюсь, что мне удастся ограничить ее тремя неделями с момента оглашения.
— А это может занять больше времени?
— Вполне. — Он заглянул ей в лицо и улыбнулся: — Торопишься?
Она бы предпочла сообщить ему об этом при иных обстоятельствах. И все же, если она не скажет сейчас, то может их обоих поставить в весьма двусмысленное положение. И не только их двоих. Три недели — не так уж плохо, поскольку она носила близнецов, а близнецы, как известно, часто рождаются раньше срока. Но если затянуть со свадьбой еще хотя бы на неделю, то непременно поползут слухи, которые никому из них не нужны.
— Три недели, не больше, — заявила Пенелопа.
Он в растерянности заморгал, потом с усмешкой заметил:
— Я вижу, ты весьма решительно настроена. Что ж, поговорю с матерью, если ты настаиваешь.
— Эштон, мне бы хотелось устроить шикарную и многолюдную свадьбу. И я была бы рада как можно дольше заниматься всевозможными приготовлениями, поскольку знаю, как твоей матери нравятся поездки по магазинам, например, и прочее… Но если пройдет больше чем три недели, то я не влезу ни в одно свадебное платье, которое сошьют сейчас.
Эштон поднялся и уставился на нее с удивлением. Потом взглянул на ее плоский живот, после чего снова посмотрел в лицо:
— Ты уже носишь моего ребенка? Я правильно понимаю?
— Да, правильно. — Она взвизгнула, когда он слишком сильно сжал ее в объятиях. — Но поверь, я искренне сожалею о том, что разрушила мечту твоей матери о большой свадьбе.
— Ох, не надо говорить о сожалении. — Он поцеловал ее, вложив в этот поцелуй всю свою радость и всю любовь. Затем провел ладонью по ее животу и спросил: — Как ты себя чувствуешь?
— Все время есть хочется. — Она расплылась в улыбке. — Я дралась с Артемисом за последний кусок яблочного пирога вчера вечером, и он проиграл.
Эштон засмеялся, а Пенелопа снова улыбнулась, услышав радость в его смехе.
— Но больной ты себя не чувствуешь?
— Нет, конечно. Немного подташнивает по вечерам, но если я съем печенье или кусочек хлеба с маслом, а потом сразу лягу, то это проходит. Я только вчера вечером точно узнала, что беременна. И раньше, конечно, догадывалась, но старалась не думать об этом. В доме столько дел, ты же знаешь…
— Скажи, ты не была уверена во мне? Поэтому и пришла сюда сегодня? Ты хотела заставить меня определиться?
— Да, вроде того. Все уверяли, что ты придешь ко мне. Но только Делмар сказал, что мне, возможно, стоит прийти к тебе и дать пинка, чтобы ты поторопился. И он подтвердил то, о чем я и так догадывалась. То есть сказал про детей.
Когда она говорила это, Эштон целовал ее живот, поэтому, как ей показалось, не сразу уловил смысл сказанного. Но Пенелопа, молча поглаживая его по волосам, терпеливо ждала, когда до него наконец дойдет смысл ее слов. И вот он вдруг замер, прижавшись губами к ее животу. Потом медленно поднял голову и, уставившись на нее в изумлении, пробормотал:
— Ты сказала — дети? Не ребенок, а дети?
Она кивнула и поцеловала его.
— Боюсь, что так. Но ты по крайней мере не лишился дара речи, как произошло со мной, когда Делмар сказал мне об этом.
— Значит, близнецы?
— Да, папочка, близнецы. Мальчик и девочка.
Он сжал ее в объятиях.
— Но ты действительно уверена, что с тобой все хорошо?
— Абсолютно. Женщины из нашего рода рожают очень легко. И редко, очень редко умирают во время родов. Так что со мной все будет хорошо.
Эштон перекатился на спину, увлекая ее за собой.
— Не могу припомнить, чтобы у нас в роду были близнецы, — сказал он, поглаживая ее по спине. — А у вас?
— У Уэрлоков и Бонов близнецы не такая уж большая редкость. Поверь, со мной действительно все будет хорошо, я точно это знаю. Потому что мальчики нисколько за меня не тревожатся. Но все они хотят, чтобы дети родились в законном браке.
— Я рад, что они подтолкнули тебя к тому, чтобы ты пришла ко мне.
— И если в ближайшие недели все мы будем заняты подготовкой к свадьбе, то сейчас… — Пенелопа лукаво улыбнулась. — Сейчас мне не хотелось бы тратить время на разговоры. — Она прижалась к нему всем телом и тут же почувствовала, что он снова возбуждается.
— И я не хочу терять время. Я люблю тебя, Пенелопа, моя маленькая нимфа.
— А можно мне называть тебя моим красавцем сатиром?
— Только в том случае, если в природе существуют сатиры, верные своим нимфам до самой смерти.
— Я думаю, что теперь существуют.
Эштон засмеялся и поцеловал ее. Он верил, что всю жизнь будет дарить любовь своей Пенелопе — сколько бы лет они ни прожили вместе и сколько бы детей ни родили. Он начал с охоты за приданым, но нашел богатство, которое ни один мужчина не найдет в своем кошельке. «Любовь, — подумал он, снова отдаваясь на волю страсти. — Любовь — вот оно, истинное богатство!»
