Но, страна, может, и отсталая, но не были отсталыми спецслужбы, Ступак хорошо знал это. Потому даже не попытался спрашивать кого-либо о своей нужде и к вечеру вернулся домой. Двери трех гаражей были распахнуты, но машин перед ними не было, значит автомобилисты никуда не торопились. Двое из ннх, Сазон и молодой парень Алексей - стояли возле плешкиного гаража. Ступак осторожно подошел, кажется, помешал их беседе и подумал, а не про него ли они говорили? А может и не про него.
- Ну, Минкевич в бенеэфе, мужики говорили, - звучал из гаража голос Плешки. Двое других молчали. Промолчал и Ступак.
- То-то я смотрю, по-белорусски разговаривает, не понять ничего, - с чувством и осуждением сказал седой Сазон Иванович. - Нацдем!
- Разговаривает, как хочет, - отозвался Плешка.
- Э, нет, не как хочет. Это у них установка такая в БНФ, чтоб другие не поняли.
- Так ты же вот понимаешь. - выглянул из-за "запорожца" Плешка.
- Не понимаю и понимать не хочу! - отрезал Сазон. - Я русский человек и русским умру.
- Ну, а он, может, хочет белорусом умереть, - упрямо возражал Плешка.
Вообще-то Минкевич не был кому-то здесь другом, просто сосед, не больше и Ступак относился к нему безразлично. Но и Сазон не вызывал у него никакой симпатии, потому как был злой и упертый. Хотя в теперешнее время это не новинка, многие злились и раздражались, но все-таки как-то сдерживали себя. Сазон же открыто и громогласно жаловался на жизнь, на развал СССР, последними словами крыл "агента ЦРУ" Горбачева, частенько бегал в обновленный райком партии, где вовсю шла политическая суета коммунистов. Главными пропагандистами там были ветераны войны, пенсионеры и отставные чекисты.
- Придумали еще нацию - белорусы, - немного потише продолжал бурчать Сазон. Чтоб русским кислород перекрыть.
- Но Минкевич же демократ, он не против других, - тихо отозвался Алексей, который до этого молча стоял рядом.
- Демократы! Дерьмократы проклятые, - смачно выругался Сазон. - Все за доллары работают. Под американский заказ!
- Не все, - стоял на своем тихий Алексей.
Ступак повернулся и пошел на двор. Он нарочно не принял участия в этом разговоре. Раньше, может быть, что и сказал, но не теперь. Сейчас у него были дела поважнее, чем драть горло в споре с этим замшелым большевиком, он не хотел раскрываться до поры до времени. А может, наоборот, надо было маскироваться, поддакнуть этому Сазону? Но такое лицемерие было не по душе Ступаку, опять же не хотелось обидеть Алексея, который нравился ему не характерной для нынешней молодежи скромностью. Вот таким же скромным был и его дед, после смерти которого и перешел внуку проржавевший гараж. Это был славный старик, бывший партизан-подрывник, имел много наград, которых, кстати, никто на его груди не видел. Однажды, в День Победы, кто-то его спросил, почему он не носит орденов, на что старик ответил: "На подушках понесут перед гробом". А получилось совсем по-другому. Пока дед болел, старший внук-наркоман успел продать все его ордена. Так и хоронили старика без единой награды.
Ступак знал, что в таких деликатных ситуациях лучше промолчать, хотя бы для перестраховки. В многомиллионных рядах сексотов немало и говорливых, и молчаливых, наглых и скромных, глупых и очень умных - самый широкий выбор. Навербовали за семьдесят лет. В их полку перед отправкой в Афган чуть ли не всех по очереди перетаскали в хитрый домик, что размещался между казармой и уборной - немного, правда, в сторонке, для комфорта, чтоб не очень воняло. Хотя там стояла вонь другого сорта. Так на кого же можно положиться?
Днем в гараже было очень жарко, зато ночью и утром - в самый раз. Лежа в тишине на раскладушке, Ступак иногда жалел, что совершил эту авантюру продал гараж, который оставался его единственным прибежищем. Но что-либо переиграть было поздно. Первую сотню баксов он потратил большей частью на еду, но все время думал о главном - как раздобыть оружие?
На городской окраине рядом с железной дорогой когда-то стоял большой гарнизон - армейская учебка, казармы и полигон, там новобранцем и начинал свою службу Ступак. Недалеко от проходной всегда толкались солдаты, офицеры и прапорщики, среди которых когда-то было немало знакомых. Особенно среди прапорщиков. Но это ж когда. Теперь же, после сокращения армии, развала СССР и всего остального вряд ли кто из знакомых остался. И все же, не придумав ничего лучшего, Ступак решил проведать эту городскую окраину. Не очень приветливым утром, после ночного дождя, и асфальт еще не просох, он сел в троллейбус, доехал до кольцевой дороги. Потом пересел в автобус, который довез его до знакомой остановки. Удивительно, но и через десять лет тут мало что изменилось. - так же вдоль шоссе тянулась бетонная стена, из-за которой несмело выглядывали верхние этажи казарм, алели пятиконечные звезды на широких воротах проходной, стоял часовой с "Калашниковым" на груди. (Вот ему бы такой автомат, хоть с одним магазином). Время от времени к проходной и из нее торопливо приходили и уходили офицеры, солдат не было видно. Как не видать было и ни одного прапорщика - вывелись они в белорусской армии или как? Спрашивать кого-нибудь из офицеров он не решился, а вот с прапором, может, и поладили. Потом отправился вдоль ограды, надеясь найти какую-нибудь дыру, глядишь, и на самовольщика наткнулся бы, но все зря. Постоял на остановке, пока не пришел автобус, обошел ряд ларьков со всякой всячиной. Ничего интересного ему на глаза не попалось, и он вернулся в город..
Оружия у него не было и пока неизвестно, где его взять, а в голове уже прокручивался тот самый важный и решающий момент, к которому он готовился. Он знал, что будет непросто, даже сложно, и очень опасно. Но, если сделать все хорошо продумав, быстро и решительно, так очень даже возможно. Главное подловить момент, - на дороге, на улице, а лучше, если выйдет из машины. Выходит же он около своего дворца или где-то там на предприятиях, на стройке, куда он шастает время от времени. Или еще - на спортивных комплексах, где он частый гость и участник, так как очень уважает спорт, заботится о своем здоровье. Вот если бы там подловить...
Рука стала болеть меньше, правда еще отдавало в плечо, когда резко поднимал локоть. Жалко, время шло, деньги таяли, а проку пока от них не было никакого, все уходили на пропитание. Ночью ему часто снилось нечто из его дневных переживаний, только его противник был похож на медведя - толстый и косматый. Ступак целился в него из пистолета, но пальцы словно немели, он не мог нажать на спуск, а чудище приближалось.
Тогда он бросался бежать, а ноги становились ватными, он не мог бежать, а чудище уже было рядом. Когда гибель была почти рядом, сюжет сна изменялся, правда, тоже был мало приятный, хоть и не такой страшный. Ночью он часто просыпался в своем металлическом убежище, особенно, когда во двор въезжала машина и фарами светила сквозь гаражные щели около дверей, тогда вспыхивала тревожная мысль: уж не за ним ли? Может, что разнюхали? Со времени того памятного шествия, когда его побили, узнали что-то и приехали его брать. Тогда приходило сожаление и злость на самого себя, что не успел уйти вовремя, промедлил, прошляпил. Время, однако, шло, а к нему никто не наведался и это обнадеживало. Может, все-таки они его проворонили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
