Рабочие выставили целый ряд экономических требований, а также требование о восьмичасовом рабочем дне и о праздновании первого мая. Матросы со вниманием следили за этой стачкой: их очень интересовало, получат ли рабочие первое мая.
Этот вопрос занимал матросские умы довольно долго и служил нам дополнительным материалом для агитации.
Забастовку рабочих кронштадтские матросы не использовали, и она закончилась каким-то соглашением. Наша команда очень интересовалась, добились ли рабочие первого мая.
Из Питера получились сведения, что забастовали студенты, требуют «автономии», что многие заводы бастуют, в Москве тоже что-то происходит.
Вести из Питера вновь поставили перед нами вопрос: «как бы не опоздать». Однако разобраться в новых событиях нам как следует не удалось: «Полярная Звезда» опять получила приказ готовиться в поход. Оба наши кружка вошли в боевую вахту.
«Полярная Звезда» вновь приняла на борт Николая с семьёй и многочисленной свитой.
Спасаемся в шхерах
Сентябрь в Питере бродил буйно. Волнения в высших учебных заведениях расценивались матросами как «первая задирка революции»; шумы этой задирки глухо доносились до Кронштадта, и их чутко улавливало матросское ухо. Глухое ворчание в рабочих массах, на которое опиралось студенческое бунтарство, тревожило напряжённое матросское чувство. Матросня распоясывалась, кипела и плескалась через край.
Гнездом студенческого брожения был Технологический институт. Студенты густо набились в нём и жужжали, как осы. Кругом института рабочие, казаки, драгуны, полиция и прочая столичная масса тоже гудели и волновались.
Полиция пыталась действовать по-старому рьяно, но окружающие настроения охлаждали её пыл. Казаки держали себя так, что надеяться на них было рискованно; драгуны тоже энтузиазма к расправам не проявляли. Одним словом, было много шума в институте, ещё больше кругом института. «Задирка» развёртывалась вовсю, с заводов и фабрик откликались неурочные, волнующие гудки.
Флотские экипажи, некоторые гвардейские полки — Преображенский, Московский, Финляндский, армейский Александро-Невский и другие — не только не могли быть двинуты на помощь полиции, но требовали за собой особого надзора. Командному составу этих частей приходилось ставить перед собой задачу: во что бы то ни стало удержать свои части в казармах и не дать им выйти на улицу. Полицейские посты отодвинулись с перекрёстков к сторонке.
Мальчишеский задор вместе с толпами рабочих врывался на широкие проспекты и нарушал их благопристойность. В сумерках старого дня сверкали молодые зарницы. Рассекая мутные волны Балтийского моря, «Полярная Звезда», делая двадцать два узла в час, поспешно уносила «царствующий дом» от беспокойного города в спокойные воды финляндских шхер.
Я стою на вахте уже двенадцать часов, моя «француженка» в неустанном беге поёт своё — четыре тысячи оборотов в минуту; щётки динамо, злобно брызгаясь синими искрами, жадно впивают в себя электрические токи. Соколов, опершись на наглухо закованный в чугун «Феникс», дремлет. Уже пятнадцать человек кочегаров и машинистов выбыли из строя, не выдержав жары глубоких колодцев кочегарок и накалённой ворочающейся стали гигантов-машин. Небоевые вахты послали на их место замену. Наш капрал Маковский, жирный белобрысый, кляузный и трусливый человек, тоже мучился с нами, тихонько трогая за плечо Соколова и плаксиво просил:
— Соколов, голубчик, не спи, скоро приедем, сменишься, уснёшь.
Соколов просыпался, смотрел мутными глазами, на Маковского и сонно говорил:
— Шкура, уйди, — отвёртывался и опять засыпал, уткнувшись на вздрагивающий чугун «Феникса». Маковский трусливо на него смотрел и шёл к трапу караулить, чтобы не наскочил дежурный офицер. Я мочил себе голову холодной водой и крепился. Капризная «француженка» не позволяла дремать,
К утру ход «Полярной Звезды» стал замедляться, через некоторое время, судорожно вздрагивая корпусом, яхта остановилась.
Глухо рокотали цепи якорей, сквозь стихающий гул стали выскакивать отдельные звуки покрываемой до этого походным гулом судовой жизни. Наконец всё успокоилось, звуки стихли, и «Полярная Звезда» мягко улеглась в покойные воды финляндских шхер.
На этот раз охрана яхты были чрезвычайной: по ночам яхта окружалась сплошным огненным кольцом прожекторов военных судов, которые плотным строем окружали императорскую яхту с её «драгоценным» грузам.
Днём также предосторожности предпринимались усиленные: дежурные быстроходные миноноски целыми днями шныряли на горизонте и не пропускали к яхте ни одной подозрительной щепки.
Николай по-прежнему проводил день на охоте на островах с облавой. Матросы, ходившие на облавы, огребали за каждую охоту по трёшнице на рыло и были весьма довольны временной царской прогулкой.
Меня по-прежнему не допускали ходить на облаву-охоту, и я продолжал пребывать на положении поднадзорного, хотя срок судового надзора надо мной давно кончился.
Работа среда матросов опять значительно ослабла: усиленный надзор комсостава за командой, вызванный пребыванием царской семьи, возможность секретного надзора заставляли нас быть более осторожными, а, следовательно, и менее активными. Кроме того и настроение матросской массы также не благоприятствовало нашей работе: новизна обстановки, поездки на охоту, парадная суета, усиленные пайки и чарки создавали обстановку праздности и довольства. Молодёжь особенно сильно поддавалась парадным настроениям, и наши попытки втянуть массу в революционные интересы большого успеха не имели.
Вести нашу работу было трудно ещё и потому, что мы за последнее время были совершенно отрезаны от внешнего мира и плохо разбирались, что там делается. Парадная посадка с царём давала пищу новым настроениям и переводила их на другие рельсы. Воспитательной работой к революционным настроениям повернуть матросов было невозможно. Матросы могли слушать внимательно только острое, что могло бить их по приподнятым чувствам.
Отрезанность от внешнего мира чувствовалась весьма сильно: потребность в свежем материале была весьма ощутительна. Газеты получал только Николай, и эти газеты из его покоев никуда не выходили. Для того, чтобы раздобыть хотя немногие сведения, мы решили опять использовать старика, дядьку Николая.
Пригласили старика к себе, организовали закусочку из огурца и чёрного матросского хлеба; Соколов потревожил свой тайник, вытащил бутылку очищенной. Подвыпив, старик опять стал угощать нас рассказами о жизни Николая и его семьи; ругнул несколько раз «Немку» и остался весьма доволен, что «выпил по настоящему и с настоящим человеком», авторитетно признав таким Соколова, с удовольствием чокавшегося со стариком. Нас, двух молодняков, он пренебрежительно называл «серяками». При прощании Соколов попросил старика принести нам почитать газеты, «если тебе, старина, это будет не трудно».
— Мне не трудно. Кому другому, мне всё можно, — заявил старик с гордостью, — газет сколько хошь принесу, только тово… на офицерню не нарвитесь. Николай их не читает и из свитских тоже никто не читает, так и лежат кучей, нераспечатанные. Принесу, братки, читайте, и винца за водочку принесу.
В этот же вечер старик принёс нам целую охапку газет с целыми бандеролями. Николай действительно ничего не читал, все газеты были не тронуты. Были тут «Биржевые Ведомости», «Гражданин», «Товарищ»,
