Герцог потер ноющее ухо.
— Прошу прощения. Мне говорили, что, фактически, я — что-то вроде желанного приза, если так выразиться.
— Это то, что говорят глупые женщины, чтобы заполучить монеты, лежащие в вашем кармане?
— Нет, — ответил он с низким, почти волчьим рычанием. — Это то, что они говорят, чтобы залезть гораздо глубже, чем в мой карман.
Она и бровью не повела.
— Тщеславие — не слишком привлекательная черта в мужчине.
Джон едва не задохнулся от сдерживаемого смеха. Она невозможна. Невозможно привлекательна — в неистовой, энергичной манере. Ни одна женщина никогда не осмеливалась разговаривать с ним подобным образом. В детстве он всегда умудрялся располагать к себе женщин: экономку, кухарок, горничных; и точно так же успешно ему удавалось держать на приличном от себя расстоянии — практически равном Римской империи — всех настроенных на замужество женщин в своей взрослой жизни.
За все свои тридцать пять лет он ни разу не встречал женщину, которую не смог бы очаровать, если бы захотел этого, или, по меньшей мере, заставить вести себя в высшей степени вежливо и с безобразным раболепием. Конечно, герцогу было суждено судьбой встреть первую по-настоящему интригующую женщину в своей жизни только для того, чтобы обнаружить, что она не желает иметь с ним ничего общего.
Ее распущенные волосы выглядели в лунном свете точно темный нимб, обрамляющий бледные, красивые плечи. И он точно знал, что прячется за этой смехотворно тонкой сорочкой.
Совершенство.
— Мадам, — тихо проговорил Джон, — простите меня. Думаю, что пойду спать. Я обнаружил, что в старости требуется длительный отдых. — Он повернулся на пятках и зашагал к двери.
Он мог бы поклясться, что, когда заворачивал за угол, то услышал, как мисс Гиван пробормотала что-то о достоинствах теплого молока и меда… при подагре. За этими словами последовал едва слышный горловой смешок.
Герцог ретировался так быстро, как только возможно. Чтобы лечь спать в конюшне. На проклятой соломе.
Джон Варик, девятый герцог Бофор и задокументированный Жених Века, вытащил носовой платок и чихнул. Виктория, сидящая напротив него в роскошном герцогском экипаже, заметила, что он сделал это примерно в двадцатый раз за этот день.
И она радовалась, хоть это было и неправильное чувство. Юмор — вот единственное, что удерживало ее от того, чтобы поддаться последней степени беспокойства, когда юный Питер Линли, сидящий рядом с ней, перевернул еще одну страницу в ее любимой книге «Кентерберийских рассказов».
Не так глубоко погруженный в размышления, как Виктория предполагала, герцог взглянул на нее, оторвавшись от пугающей кипы документов на коленях. Его невозможно голубые глаза встретились с ее, и на мгновение она ощутила, что находится в опасности утонуть в их глубинах. Он был так красив. Герцог изучал ее, пока она не ощутила, как жар заливает ее щеки. Перед тем, как вернуться к своим бумагам, он изобразил едва заметный намек на понимающую улыбку. Виктория едва не взорвалась от негодования.
Он поцеловал ее.
Это был ее первый поцелуй, и она была совершенно уверена, что пропустила, по меньшей мере, половину этого события. Конечно, это должно было произойти подобным образом. Недавно Виктория решила, что до того, как сумеет поцеловать живого, дышащего мужчину, ей уже придется целовать в щеку святого Петра у Жемчужных врат. И она никогда по-настоящему не верила в романтические изящные истории, в которых бедная героиня становится богатой, вроде тех, что скрывались под обложкой книги, которую читал Питер. Так что много лет ей приходилось довольствоваться только собственным воображением.
Его губы были такими нежными, такими непохожими на то, что она себе представляла. Теплыми и знающими… и почти ленивыми. Девушка сглотнула.
В мгновение ока она пробудилась от мечтаний о герцоге и немедленно поняла, что у него было на уме. В туманном облаке его запаха, ароматов цитруса и лайма, Виктория попыталась вынырнуть из накрывшей ее волны его ошеломляющего магнетизма.
Эти же самые губы, которые, казалось, были созданы, чтобы свести всех женщин с ума, теперь искушали ее на расстоянии менее трех футов. А при каждом неровном участке дороги его длинные, мускулистые ноги, обтянутые панталонами песочного цвета, прикасались к ее ногам. Она решительно отвернулась к окну, по которому в постоянном ритме начал постукивать дождь.
Герцог читал весь день. Ни единого слова не слетело с его губ, даже когда они остановились в середине дня, чтобы пообедать. Виктория беспокоилась, что он оставит их там, когда герцог решительно прошагал в личную столовую. Несомненно, прошлым вечером она довела его до крайней степени ярости. Но нет. Мистер Крэндалл вынырнул из отдельной комнаты, заказанной его светлостью, и сообщил, что для нее и мальчиков обед будет подан в другом помещении.
А после обеда герцог снова появился, и мистер Крэндалл торопливо загнал ее и мальчиков обратно в экипажи.
А потом начался дождь.
В последние три часа Виктория высчитывала с точностью до минуты, сколько еще милей осталось до Дербишира, в то время как мелкий дождик превратился в ливень. Если она сможет доехать хотя бы на расстояние нескольких милей от Уоллес-Эбби, то сумеет расслабиться. Остаток пути она и мальчики смогут пройти пешком, если это потребуется. Девушка исчерпала почти весь запас терпения, чтобы обуздать любопытство и энтузиазм Питера при виде новых мест за окном кареты, и уговорить его почитать книгу в полном молчании.
Наконец, она заметила его — характерный флюгер гостиницы «Петух и Корона» в Миддлтоне, которая, предположительно, была очень близко от Уоллес-Эбби. Это флюгер был в деталях описан ее благодетельницей, графиней Шеффилд, и женихом этой леди — мужчиной, к которому Виктория испытывала тайное неразделенное томление на протяжении большей части своей жизни. Она заерзала на сиденье, решив выбросить подобные невозможные мысли из своей головы. Девушка пыталась раздавить эти мечты в тот день, когда подружилась с красивой графиней. И она безоговорочно похоронила эти самые мечты на шесть футов ближе к Китаю в день, когда графиня и Майкл Раньер де Пейстер официально объявили о своей помолвке. Не было на земле ни одного человека, кто не смог бы полюбить в высшей степени сострадательную графиню Шеффилд. Они никогда не обсуждали чувства Виктории по отношению к Майклу, но девушка была уверена, что графиня каким-то образом узнала о них. И все же это не остановило прекрасную графиню от помощи сиротскому приюту.
Виктория ощутила, как взгляд герцога снова задержался на ней, и она не смогла устоять перед вызовом, который тот неумышленно представлял собой. Она отвернулась от пропитанного влагой пейзажа. Даже дождь в деревне был более унылым, по сравнению с оживленностью города.
