Бибер, шедший первым номером, аккуратно прятался за остовом «Урала», вросшим по окна в вязкую землю. Спустя несколько лет после Прорыва весь участок в добрый десяток гектаров стал болотом. Никто не удивлялся. Это же Питер, детка. Здесь вода повсюду.
Бибер прятался за остатками машины, высматривая что-то впереди. Урфин прикрывал группу посередке. Чума страховал арьергард. Хотя, конечно, он сам и был им. Так и шли от самого Периметра. Туристы между первым и вторым сталкерами, Урфин посередке и чуть сбоку. Пока шли без проблем и потерь. Но почему-то нервничалось. Зона явно сегодня не в духе. И в не особо трезвом рассудке.
Со стороны Залива, утянутая куда-то к Петергофу, ворча и ворочаясь огромными черными мускулами туч, прогрохотала крохотная Буря. Ее «крохотности» хватило на нежданный привал, чтобы спрятаться. И тут два туриста резко обнаружили симптомы «медвежки». Зато уже не жаловались, что, дескать, нудный старый Урфин заставил тащить их по рулону дешевенькой серой туалетной. Надо думать, благодарны они ему так и не стали, но пользу поняли. Патроны патронами, а зад подтирать чем-то надо. Даже если ты так сильно косишь под крутого, аки вареные яйца, сталкера.
– Ненавижу… – Чума, хрипло и вязко погоняв носоглоткой, сплюнул.
– А? – Урфин не поворачивался.
– Этих.
Тыкать пальцем даже не обязательно. Все знали, как Чума ненавидел туристов. Почему, правда, не говорил. Ну, ненавидел, и ладно. Урфину как-то фиолетово на такие закидоны. Работу работает, следит, прикрывает, и хорошо. Сами туристы уже привыкли к ненависти. Чума сообщил про нее сразу же, при найме. Отговорить главного от желания послать Чуму к лешему вышло не просто. Но Урфин, когда хотел, вспоминал про зачатки дипломата, прятавшиеся под тремя слоями сурового сталкера. И в этот раз тоже помогло.
Главный, кстати, вместе со своим друго-замом, сейчас в аккурат страдал симптомом медвежьей болезни. Хорошо, остатков стен в округе хватало. Не приходилось караулить прямо рядом. Только осмотреть на предмет ловушек-аномалий и присутствия хитро спрятавшегося местного жителя, и все. Симптоматизируй – не хочу. Заодно и химзащита неплохая. Било по носу так, что хотелось надеть противогазную маску. И хотелось верить, что местные уроды тоже не в себе от такого.
– Ненавижу… – снова пробурчал Чума. Рыжий ирокез злобно грозил низкому серому киселю неба.
Двое оставшихся туристов вздохнули. Урфин не удивился.
Защитная экипировка у засранцев оказалась донельзя современной и клевой. Такой клевой, что пришлось запирать ее в цейхгаузе у Сдобного. Чтоб не сперли всякие ухари типа Дикого.
Оружие тоже не подкачало. Четверка лихих и неудержимо крутых перцев, решивших потоптать Зону, проклятую Господом Богом и людьми, подошли к этому вопросу творчески. И финансово серьезно. АК-25М. АК, за ногу его, двадцать пять «эм», еще не появившиеся на вооружении «спецов» отдельного полицейского. Ну и прочего понемногу.
Чума, честно заплативший Греку за свой прокачанный «варяг» и модифицированный там же АК-12, искренне ненавидел офисную шушеру, тратившую такое бабло просто на «развлечься». И, само собой, этого тоже не скрывал. Самой хлюзде туристов, здоровенному и жуть как трусливому облому, откликавшемуся на Пашу, от этого плохело. Ибо Чума, ничтоже сумняшеся и прикинув на глазок размеры и прочие ТТХ Паши, так и заявил:
– Помрешь – мое будет.
Как тут не хлюздеть, а? То-то, что никак. Вот Павел и хлюздел.
Урфин почесал щеку. Насколько смог достать через совсем уж нагло отросшую бороду. Эксперимент по ее отращиванию удался. Жесткий черный веник грозился перейти на грудь. Бродяги одобрительно кивали головами и не торопились повторять эксперимент, девчонки в «Солянке» вздыхали и старались обходить Урфина стороной. Единственной женщиной, радовавшейся бороде Урфина, стала Прилепо. Но Прилепо вообще радовалась усам, бородам, бакенбардам и даже подусникам. Потому как держала одну из трех местных цирюлен и зарабатывала именно на мужских дуростях с растительностью на голове и лице.
Зато борода не издавала шороха. Того самого.
– Эй, засранцы? – вежливо позвал Бибер. – Скоро отстреляетесь?
Урфин скрипнул зубами. Потому как никто не ответил. И еще почему-то он уже не видел макушки страхующего.
– На месте. – Он повернулся к оставшимся. – Чума, прикрывай.
– Это Бибера дело.
– Прикрывай, говорю.
Бибер, Бибер… Пацан он, этот Бибер. Черта лысого взял бы в хрено-сафари, если б подвернулся кто другой. Хотя кто? Хэт, что ли? Такая же зеленая сопля, выдержка в Зоне полгода, гонора и самомнения как у старика. Тьфу…
Шорох, шорох… Листья под ногами. Серо-желтые листья больных деревьев. Скрученных совершенно невообразимо. Потрескивающих, когда нет ветра, и неслышимых в вихрь. Серо-серебряных, смоляно-черных и изредка кирпично-красных. И сбрасывающих листву постоянно. Ведь осень в Зоне вечна.
Остатки кирпича, обглоданным огрызком торчавшие впереди, басовито гудели. Поднявшийся ветер сделал две вещи. Как водится, и хорошую, и плохую. Разогнал все мерзкое и поставил Урфина по ветру. Ничего не почуешь, как ни старайся. И вой еще этот через прорехи раскрошенных останков чьего-то бывшего дома.
Он не оглядывался. Знал, Чума сработает как надо, прикроет и присмотрит за тройкой, включая крутого зеленого Бибера. А сам Урфин тряхнет стариной, глядишь, та не отвалится. И проверит: а куда там подевались еще два покупателя услуг по доставке к месту сафари? Хотя что-то подсказывало всю бесполезность самой попытки. Наверное, полная уверенность в смерти неудачливых туристов. Да-да, именно так. Чертова уверенность холодила изнутри ледяными зубами дисковой пилы. Такая знакомая и всегда неизвестная. Верить себе ему даже не хотелось. Совершенно.
Урфин шел тихо, наплевав на собственные восемьдесят восемь полновесных кэгэ. Ну… ляд с ними, девяносто. Хорошему медведю вес не помеха, когда надо к малиннику подобраться. Почему к малиннику подбираться? Потому как там сторож, малинник-то колхозный.
Снова шорох, странный и незнакомый. Как так? А вот… Каждый шорох матери-кормилицы бродяги запоминают и узнают. Костоглод трется проволочно-шерстяным боком, если нападет почесуха. Неопытный шуршун, подбираясь, выдает шорохом только-только твердеющих чешуек. Красные, волоча разнокалиберные ноги, шуршат огромными раздувшимися ступнями. И так далее. А здесь? А здесь шорох не похож ни на что другое. И это откровенно гадостно.
Урфин шел к стене как надо. В другую сторону. И плевать хотел на мысли, возникшие у двух оставшихся охотничков. Ну да, проводник идет не спасать их дружков. Смысл, коли те точно мертвы? Он просто пытается спасти и их самих, и своих некровных братьев, наткнувшихся на что-то непонятное. Ведь непонятное здесь гибельно и опасно.
Вот Урфин и закладывал петлю к соседнему кирпичному огрызку, думая забраться на него и глянуть, чего там да как. И другого способа пока не виделось. Повезет, так сможет оценить уровень опасности. Не повезет… дерьмо случается. Право на ошибку, одну, есть у сапера, электрика и сталкера. Только вот саперы потом летят, электрики, превращаясь в омлет, танцуют джигу, а сталкеры… а сталкеры помирают больно, мерзко и страшно. Так что свое этакое право Урфин использовать не торопился. Ну его к лешему, еще хочется многое сделать.
Шорох этот еще… Стоп! Урфин замер, не дойдя до необходимого кирпича шага три. Да он же знает такой странный звук. Только странный же именно здесь. Угу, да-да. А вот там, за Периметром, за сколько-то километров, совершенно нет. Пакеты. Обычные, мать их, полиэтиленовые пакеты из супермаркетов. Такие, ну, типа сине-желтых из «Ленты» или бело-красно-зеленых ашановских. Вот так же, зацепившись за острое и болтаясь на ветру, они и шуршат. Черт, да ну к…
Додумать мысль о собственной старости и «перебздел» не вышло. Кое-что все же заметил. На высушенной серой кляксе строительного раствора, навеки застывшего между рядами раскоканных кирпичиков, темнело бурое пятно. А прекративший адски выть ветер только добавил подсказку. Так, медью и чем-то сладко-соленым, могла пахнуть только кровь. Не ошибся, вперехлест твою в качель.
Урфин не делал никаких специальных жестов. Всем и так все ясно. Если старший группы напрягся и прижал приклад к плечу, то явно не для рисовки и красивого позирования. А для дела. Осталось взобраться на скалящуюся выщербинами мертвую стену и понять хотя бы что-то. Или увидеть и начать стрелять. Оставлять за спиной неясную опасность не глупо. Смертельно и никак иначе.
