не избежать.
Василисе было пятнадцать, когда она впервые увидела Кощея. Яга изо всех сил старалась не допустить их встречи. Она чуяла его издали, отсылала девчушку в лес или домой, прятала в избушке, в подполе, заставляя перебирать пахучие травы, отбивающие запах.
– Гость у меня, – шипела Яга, опуская крышку люка, ведущего в подпол, – не смей высовываться.
Но если и можно было спрятать среди трав Василису, то ее любопытство в прятки играть не желало. И Василиса нашла между бревен просвет и все глаза проглядела, стараясь рассмотреть загадочного путника. Здесь, среди трав, скрытая от него надежными стенами и колдовством Яги, она чувствовала себя в безопасности. Она ожидала увидеть кикимору, или Лешего, или – самое страшное! – Лихо одноглазое. Однако к Яге ездил мужчина на черном коне, в любую погоду кутающийся в черный плащ, подбитый шкурами черных же соболей. Конь хрипел, ворчал, нервно бил копытом оземь, пока его всадник, не спешиваясь и не въезжая во двор, вел беседы с Ягой. Конь был красивым, сильным, шкура его лоснилась, туго обтягивая крепкие мышцы, и развевалась на ветру заботливо расчесанная грива. А всадник был высок и худ и выглядел болезненным и усталым. Василиса все гадала, почему Яга не предложит ему какой настойки. Черные с проседью волосы он повязывал лентой и то и дело тер запястья. Улыбался редко, а если и улыбался, то тонкие губы складывались в полоску и не красили лицо. По меркам молодой Василисы мужчина был слишком стар, а слов его не было слышно, поэтому она все рассматривала исподволь коня. Больше всего ей нравилось, когда всадник, закончив разговор, пришпоривал скакуна, и тот с громким ржанием уносился вдаль, и из-под копыт его взметались клубы дорожной пыли вперемешку с медными искрами.
Но однажды гость Яги резко прервал разговор, вскинул голову и глянул прямо в щель, в которую подсматривала Василиса. Она могла поклясться, что рассмотреть ее за ней невозможно, но могла и поклясться, что он ее увидел.
Мужчина что-то сказал старушке, та вдруг нахмурилась, насупилась, замахала руками. Дрогнул конь, подался в сторону, всадник со свистом втянул воздух меж зубов и умчался вдаль, а Яга ворвалась в дом, чуть ли не за волосы вытащила Василису из подпола, застучала ногами.
– Негодная! – возопила она. – Да ты хоть понимаешь, какую беду на себя накликала?!
– Кто это? – обмерев, спросила Василиса.
– Кощей! – воскликнула Яга. – И он хочет видеть тебя. И он вернется.
Конечно, Василиса знала, кто такой Кощей. Все знали. Но вовсе не таким его описывали в сказаниях, вовсе не таким она представляла его, вот и не поняла, вот и не распознала…
– Что же делать? – прошептала она.
– Коли выйдешь к нему, глаз не поднимай, на вопросы отвечай кратко, не позволяй собой увлечься, – мрачно ответила Яга, сев на сундук. – Поняла?
– А если… увлечется?..
– А что, уже решила заделаться царицей, да не просто царства, а всей Нави? – Яга сверкнула глазами, Василиса вжала голову в плечи. – Забудь об этом, девочка, у него жена уже была, другой он не возьмет. Ну, что зарделась, сама Заря Вечерняя позавидует? – И вдруг почти ласково и совсем немного грустно попросила: – Иди, девочка, домой, не ходи ко мне пока.
И Василиса ушла.
Но Лес манил ее из-за каждого куста, звал, открывая перед ней тропы. И две луны спустя, не выдержав, она шагнула на знакомую дорожку и вышла прямо к избушке Яги. Не вовремя, впрочем, вышла. Кощей сидел верхом на своем коне, и конь громко заржал, стоило Василисе появиться.
– А-а-а, – протянул Кощей. – Вот оно – твое сокровище, Яга. Что же ты так давно не появлялась здесь, девица? Старушка может решить, что ты забыла о ней.
Василиса помнила наказ Яги, но ответить на это кратко никак не получалось, поэтому она просто слегка поклонилась и потупила взгляд, надеясь, что Кощей сочтет ее глупой и недостойной своего внимания. Но надежда не сбылась. Кощей сделал то, чего не делал никогда. Он спешился.
– Уже пару веков Яга не брала учеников, – сказал он. – Так что же в тебе особенного? Ты что, немая? Хорошее качество для ученика, не спорю, но не думаю, что дело лишь в этом.
– Нет, – пискнула Василиса, и то ли рассудок помутился от ужаса, то ли еще чего, но зачем-то добавила: – Говорящая.
Кощей рассмеялся. Это был неумелый и недобрый смех, и Василиса тут же пожалела о сказанном.
– Ну что ж, девица, – произнес он, отсмеявшись, – может, ты еще и поющая?
Василиса покачала головой, и Кощей вздохнул.
– А жаль. Порадовала бы нас. И все же, Яга, что скажешь, сильная ведьма?
– Средненькая, – пожала плечами Яга, – но задатки есть.
– Задатки – это хорошо, – кивнул Кощей. – Ну что ж, учись, девица, и не пропадай, навещу еще.
На коня Кощей взлетел. Василиса еще ни разу не видела, чтобы кто-то так быстро взбирался в седло. Когда осела пыль на дороге, а сердце оставило попытки вырваться из груди, она спросила:
– Правда, что он бессмертный, бабушка?
Старушка пожевала губы, непонятным взглядом провожая непрошеного гостя. Лицо ее вдруг стало совсем старым, скорбным, и Василиса подумала, что Яга, должно быть, тоже прожила уже немало веков.
– Правда, – наконец ответила она. – И он заплатил за это страшную цену. А теперь давай в дом, у меня травы не разобраны.
Больше Яга не прятала Василису, хотя явно не радовалась их встречам с Кощеем. Василиса, если попадалась ему на глаза, все так же тупила взор и отвечала односложно.
– А правда, что он дев ворует? – спросила она однажды Ягу.
– Глупости не говори, – со злостью выплюнула старушка. – И давай поменьше о нем думай, да побольше делом занимайся. Как ты собираешься освоить волшбу, если не можешь справиться с уборкой?
И Василиса старательно продолжила выметать из избы сор.
Шло время. Кощей перестал обращать на нее внимание, лишь однажды, задержав взгляд, вдруг спросил:
– Ну что, девица, петь еще не научилась?
Василисе стало обидно. Она ведь хорошо пела – конечно, не лучше всех в селе, но, если больше никто не хотел, могла и запевалой выступить. И ничего, подхватывали. А тут… Да и Кощея она уже перестала бояться. Ездит почти каждую седмицу, иногда реже, но ни разу слова худого не сказал.
– Научилась, – тихонько ответила она.
– Вот и ладно, – вздохнул Кощей.
Хорошо хоть не попросил исполнить чего.
А потом настало ее шестнадцатое лето. Отец позвал на разговор да прямо и заявил, что больше тянуть с замужеством не будет.
– Неволить не хочу, – сказал он. – Говори, коли кто люб, но, ежели нет такого или не по нраву мне придется, сам тебе мужа приведу.
Василиса обмерла, но призналась, что нет никого. Отец отослал ее, и она бросилась в Лес, к Яге, выплакаться.
Яга, вопреки своему обыкновению, долго гладила по голове, а потом сказала странное:
– Что ж, может, и к лучшему.
– К лучшему? – вскричала Василиса. – Замуж? Да знаешь ли ты… У большухи в черных девках ходить, перед мужем на коленях ползать, что я – не видела, не знаю?..
И снова ударилась в вой.
– Зато солнце будешь видеть. А коли совсем жизнь не мила станет, приходи сюда. Лес тебя укроет.
– Если я клятву дам, то придется держать, – сама не ожидая от себя такой серьезности, ответила Василиса. – Ежели клятву дам… ежели женой стану… то уже навеки. И мужа я не брошу, не предам. Не могу я на батюшку такой позор навлечь, он всегда ко мне добр был. А муж? Каково ему будет?
– И правда, каково будет мужу? – раздалось задумчиво от двери, и Яга с Василисой резко обернулись. На пороге стоял Кощей. Лицо его было странно напряжено, и он остервенело тер левое запястье и, кажется, не замечал этого.
– Каково будет мужу, которого предала жена? И что же ты, Василиса, и правда будешь хранить клятву, даже вырванную против твоей воли?
Василиса оробела, но не ответить на этот вопрос было нельзя.
– Буду, – шепнула она.
– Так иди замуж за меня, – предложил он.
Яга нервно сжала складки юбки.
– За вас? – переспросила Василиса.
– За меня, – кивнул Кощей. – Отец все равно найдет тебе жениха, будет выбирать побогаче, а богаче меня никого нет. Будешь одета и обута, сыта и согрета, полноправной хозяйкой в моем царстве будешь, иных там нет. Я за тебя твоему отцу богатый выкуп дам. А приданое твое мне без надобности.
Василиса попятилась, больно стукнулась спиной о стол, но даже не заметила этого.
– Но как же… Я не могу…
– Почему? Али не мил, али не люб? Или, может, слишком стар? – Кощей хмуро усмехнулся и принялся тереть другое запястье. – Так это ничего, стерпится – слюбится. Ну так что?
Страшно было ответить
