Лорд Эмсворт курил, прихлебывая виски с содовой, опять курил, опять прихлебывал и наслаждался миром. Разум его был пуст настолько, насколько может быть пустым человеческий разум.
Левую руку граф рассеянно сунул в карман, и пальцы его стали рассеянно играть каким-то небольшим предметом.
Постепенно он понял, что предмет этот какой-то новый – не карандаш, не ключи, не мелочь.
Он его вынул и рассмотрел. Предмет оказался достаточно противным жуком.
– Откуда он взялся? – сказал граф.
Фредди не ответил. Аннабел, героиня, совершенно измоталась – то ее похищали, то сажали в темницу. Гридли Квэйл шел по следу, непрестанно верша суд. Словом, младшему сыну было не до бесед с отцом.
Руперт Бакстер получал деньги за беседы с хозяином и оторвал взгляд от пасьянса.
– Да, лорд Эмсворт?
– Я тут что-то нашел, Бакстер. Что это, а?
Руперт Бакстер едва не охнул от восторга.
– Великолепно! – вскричал он. – Нет, просто поразительно!
Граф с любопытством взглянул на него.
– Это скарабей, – пояснил Бакстер, – по-видимому… смею сказать, я разбираюсь в таких делах… Хеопс четвертой династии.
– Правда?
– Несомненно. Простите за нескромность, вы были у Кристи?
Граф покачал головой:
– Нет-нет, я не мог. Я обещал зайти к мистеру Питерсу, посмотреть… Что он собирает?
– Скарабеев, лорд Эмсворт.
– Скарабеев! Да, их. Помню, помню. Он мне это дал.
– Дал?
– Конечно. Помню как сейчас – рассказывал всякие вещи, а потом дал. Значит, он очень дорогой?
– Бесценный.
– Ой, Господи! Вы подумайте, Бакстер, какие они добрые эти американцы! Буду хранить, буду хранить, хотя что в нем хорошего? Но дареному коню…
Вдалеке зазвенел чистый голос гонга. Лорд Эмсворт поднялся.
– Уже обед? Как бежит время… Бакстер, вы будете проходить мимо музея. Положите его туда, сделайте одолжение! Вы в них лучше разбираетесь. Только там скользко, я красил вчера стул и немножко разлил краску.
Граф бросил на сына менее приветливый взгляд.
– Фредерик, – сказал он, – иди и оденься. Что ты такое читаешь?
– А? Что?
– Иди и оденься. Бидж звонил в гонг пять минут назад. Что ты читаешь?
– Да так, отец. Книжку.
– Гадость какую-нибудь…
Граф направился к двери. Лицо его снова осветилось.
– Нет, какой добрый человек! – сказал он. – В этих американцах есть что-то восточное…
Р. Джонс разыскал адрес Джоан за шесть часов, что свидетельствует о его энергии и его системе розыска. Вывалившись из кеба, он нажал на звонок; вскоре появилась служанка.
– Мисс Валентайн дома? – спросил он.
– Да, сэр.
Р. Джонс вынул карточку.
– Скажите, по важному делу. Минутку. Я напишу.
Начертав что-то на карточке, он воспользовался передышкой, чтобы тщательно все оглядеть – выглянул во двор, заглянул в коридор и сделал лестные для Джоан выводы.
«Если бы она была из тех, кто вцепится в письма, – подумал он, – она бы в таком месте не жила. Значит, она их сразу выбрасывала».
Да, так размышлял он, стоя перед дверью, и мысли эти были важны, определяя его дальнейшее поведение. Видимо, здесь надо вести себя деликатно, по-джентльменски. Тяжело, ничего не скажешь, но иначе нельзя.
Служанка вернулась и выразительным жестом указала, где комната Джоан.
– Э? – спросил он. – Наверх?
– И прямо, – отвечала служанка.
На лестнице было темно, гость спотыкался, пока путь ему не осветил свет из раскрывшейся двери. У стола, чего-то ожидая, стояла девушка, и он отсюда вывел, что цель достигнута.
– Мисс Валентайн?
– Заходите, пожалуйста.
– Темновато у вас.
– Да, садитесь.
– Спасибо.
Предположения подтверждались. Р. Джонс научился читать по лицам, иначе в большом городе пропадешь, и понял, что девушка – не из щучек.
У Джоан Валентайн были пшенично-золотистые волосы и глаза того самого цвета, какой мы видим в зимнем небе, когда солнце освещает морозный мир. Сверкал в них и морозец, Джоан много вынесла, а испытания по меньшей мере создают вокруг нас стенку. Синева могла обрести атласный оттенок Средиземного моря, мурлыкающего у французских селений, могла – но не для всякого. Сейчас Джоан глядела просто, прямо, с вызовом и казалась именно такой, какой была, – и сдержанной, и беззаботной. Она тоже умела читать по лицам.
– У вас ко мне какое-то дело? – осведомилась она.
– Да, – отвечал гость. – Да… мисс Валентайн, поймите, я не хотел бы оскорбить вас.
Джоан подняла бровь. На мгновение ей показалось, что незнакомец напился.
– Что-что?
– Сейчас объясню. Я пришел к вам, – Р. Джонс становился все деликатней, – по исключительно неприятному делу. Для друга, только для друга… Надо человеку помочь…
Оставив прежние мысли, Джоан предположила, что этот толстый субъект собирает пожертвования.
– Меня просил зайти к вам Фредерик Трипвуд.
– Кто?
– Вы с ним не знакомы. Когда вы играли на сцене, он несколько раз писал вам. Может быть, вы не помните?
– Да, не помню.
– Может быть, вы уничтожили письма?
– Конечно, я писем не храню. А что?
– Видите ли, Фредерик Трипвуд собрался жениться и опасается… э…
– Что я его буду шантажировать? – спокойно и грозно спросила Джоан.
– Ну что вы! Дорогая мисс Валентайн!..
Джоан встала. Беседа явно подошла к концу.
– Передайте мистеру Трипвуду, – сказала она, – чтобы он не беспокоился. Опасности нет.
– Конечно, конечно, конечно! Так я и думал. Значит, передать, что письма выброшены?
– Да. До свиданья.
– До свиданья, мисс Валентайн.
Дверь закрылась, Р. Джонс остался в полной темноте, но не захотел вернуться, чтобы Джоан ее не приоткрыла. Он был рад, что унес ноги. Его часто встречали неприветливо, и все-таки во взгляде этой барышни было что-то особенно неприятное. Насчет писем он ей поверил, хотя и собирался сказать Фредди, что едва-едва справился с делом, истратив пятьсот фунтов. Но это так, деловая мелочь.
Когда он добрался до последней ступеньки, внизу позвонили; и внезапное озарение побудило его мгновенно взобраться наверх, почти к самой двери. Там, в углу площадки, он притаился.
Внизу раздался женский голос:
– Мисс Валентайн дома?
– Дома, только занята.
– Скажите ей, пожалуйста, что к ней пришла мисс Питерc. Эйлин Питерc.
Р. Джонс вцепился в перильца. Он все понял. Людям доверять нельзя. Вот, он ей поверил, а она все время вела свою хитрую игру. Ну и девица! Пригласила эту невесту, а теперь посмотрит, кто больше даст. Если бы не счастливый случай, Фредди и его Эйлин оказались бы на аукционе. Он знал такой трюк, им пользовался, но чтобы особа женского пола… Времена, однако, пошли!
Думая все это, он отступал к стене, в самый угол. Дверь открылась. Служанка сказала:
– Ой, он ушел!
– Да. А что?
– Там к вам одна дама, мисс Питерc.
– Пускай зайдет.
Служанка, человек простой, крикнула вниз:
– Она говорит, идите!
По лестнице зацокали каблучки. Потом послышались голоса:
– Эйлин, что случилось?
– Джоан, я не помешала?
– Нет-нет. Заходи. Просто очень поздно. Что-нибудь случилось?
Дверь захлопнулась, служанка нырнула во тьму, Р. Джонс осторожно пополз вниз. Он совсем растерялся. По-видимому, Джоан не щучка, они давно знакомы. Ничего не понять!
Поступью индейца он снова подкрался к двери и обнаружил, что слышимость прекрасная.
5
Тем временем Эйлин, уже в комнате, быстро успокаивалась от одного присутствия Джоан. Надо сказать, та глядела теперь совсем иначе, мягче, хотя к мягкости примешивалось не только сострадание, но и снисхождение. Жизнь компенсирует свои удары тем, что их жертвы обретают способность смотреть снисходительно, если не презрительно на мелкие горести счастливцев. Джоан помнила, что ей вечно приходилось утешать и защищать подругу; кротость притягивала мелкие стрелы судьбы, и людям определенного типа хотелось стать ей щитом. Именно это желание лишило сна Джорджа Эмерсона, а сейчас шевельнулось в Джоан! Она, считавшая счастливым тот день, когда удавалось заплатить за жилье, чувствовала, что все ее заботы – ерунда перед заботами гостьи. Вероятно, та потеряла брошку или кто-то был с ней невежлив, но ведь для нее это трагедия. В сущности, беда, как и красота, субъективна, и для Эйлин утрата брошки значит больше, чем для нее, Джоан, утрата той жизни, когда ты не голодаешь.
– Что с тобой? – спросила хозяйка. – Расскажи мне.
Эйлин села и огляделась. Самый вид комнаты успокоил ее, как успокаивает нашу странную душу зрелище чужих несчастий. Она не могла бы изложить свои мысли, но получалось, что есть беды похуже дурного пищеварения. Окинув взглядом вытертый ковер, старые обои, несвежие занавески, она даже смутилась.
– Да ничего, – сказала она. – Наверное, расстроилась по пустякам.
– Ну, расскажи пустяки, – предложила Джоан.
– Понимаешь, папа…
– Опять на тебя кричал?
– Не совсем на меня. Скорее, при мне.
