Когда он это сказал, Джоан спросила:
– У кого?
– Американец один, такой Питерc.
Женщин учат с малолетства скрывать свои чувства. Джоан не взвизгнула.
– Не Дж. Престон Питерc?
– Он самый. Вы его знаете?
– Я нанялась горничной к его дочери.
– А что?!
– Решила поехать на воздух. Мы с ней давно знакомы, вот она и возьмет меня в Бландингский замок.
– Но… но…
– Да?
– Какое совпадение!
– Да. А почему вы решили стать лакеем?
– Я… э… нужно для книг.
– А! Собираетесь описывать герцогов?
– Нет-нет. Скорее… э…
– Как же вы вышли на Питерса?
– По объявлению.
– Ага, ага…
– Вместе нам будет веселее.
– О да!
Они помолчали.
– Я решил вам сразу сказать, – снова начал Эш.
– Да?
– Я – у отца, вы – у дочери…
– Да.
– Поразительно!
– О да!
Больше ему ничего не приходило в голову. Странные люди эти девушки, думал он.
Когда он вышел, она подбежала к двери и прислушалась. Когда дверь внизу явственно хлопнула, она кинулась на улицу.
Там она пошла в соседнюю гостиницу и спросила скорбного швейцара:
– Скажите, пожалуйста, у вас есть «Морнинг пост»?
Романтический сын Италии был рад услужить Юности и Красоте. Он исчез и вынес мятую газету. Джоан его поблагодарила.
Вернувшись к себе, она нашла объявления и дважды прочитала то, которое читал Эш. Потом поглядела в потолок и покачала головой.
– Мистер Марсон, – сказала она, – вы милый человек, но себя обскакать я не дам. Деньги нужны и вам и мне. Получу их я.
Глава V
1
Экспресс 16.15 мягко отошел от вокзала, и Эш уселся в уголку своего купе. Джоан, сидевшая напротив, раскрыла журнал. Дальше, в купе первого класса, мистер Питерc закурил сигару. Еще дальше по коридору, тоже в первом классе, но «для некурящих», Эйлин глядела в окно и думала о разных вещах.
Эш ощущал необычную бодрость, хотя и жалел, что, купив Джоан эту штуку, лишил себя на время такого удовольствия, как беседа. Когда поезд тронулся, формально и официально полагая начало опасному приключению, он окончательно понял, что родился авантюристом. Смотрите сами: идеальный авантюрист не только силен, но и пытлив – а этого в нем хватает. В отличие от нынешних молодых людей он с детства увлекается чужими делами. Если вы поднесете этим людям хорошее приключение, они не откажутся, но сами? Никогда в жизни! И воспитание и традиция не позволят им рисковать; ведь самое страшное для них – показаться смешными. И вот, проходя мимо дома, в котором кто-то кричит, они убедят себя, что там поет неумелая певица, а завидев девушку, за которой гонится злодей с ножом, предположат, что это уличные съемки. Так идут они своей дорогой, не глядя по сторонам; они – но не он. Да, убедила его Джоан, но лишь потому, что страсть к новизне сочетается в нем с ленью.
Словом, он был счастлив. Поезд выстукивал марш. Джоан сидела напротив. Думая о том, что именно так и надо жить весной, Эш не знал, что спутница его просто прикрылась журналом, чтобы избежать беседы. Она, как и сам он, размышляла о ближайшем будущем, сожалея при этом, что расшевелила своего нового приятеля. «Как часто в этом мире, – думала она, – наши действия, словно бумеранг, возвращаются, чтобы нас же ударить!»
Украдкой взглянув поверх журнала, она увидела, что Эш смотрит на нее. Глаза их встретились, и, упрятав досаду в дальний уголок души, Джоан постаралась заговорить как можно приветливей. В конце концов, человек он милый, занятный, хотя они и соперники. До этой дурацкой истории он ей очень нравился. Да-да, что-то в нем такое есть, так и хочется поправить ему галстук, вызвать на откровенность, как следует подбодрить. Наверное, дело в том, что она, по своей доброте, готова помочь даже совершенно чужому человеку.
– Ну вот, – сказала она. – Едем.
– Именно, именно, – отвечал Эш, радуясь, что она вернулась к прежней манере.
Поезд выстукивал уже не марш, а рэгтайм. «Интересно, – подумал Эш, – почему я так обрадовался? Мы просто друзья, видимся в третий раз. Для дружбы этого хватит, но не для влюбленности!»
Немного подумав, он все понял. Странное желание перелететь купе и поцеловать Джоан вполне естественно. По своей доброте он стремится быть как можно приветливей.
– Жалеете вы, – спросила Джоан, – что я подбила вас на такое безумное дело? Сидели бы на Арундел-стрит, писали бы свою «Палочку»…
– Нет, не жалею, – признался Эш.
– И не каетесь?
– Нет.
Джоан улыбнулась. Такой дух ей нравился. Хотя, конечно, для нее это не совсем удобно…
– Долго ли продержится ваша храбрость? – заметила она.
– Что вы имеете в виду?
Джоан заметила, что зашла слишком далеко.
– То, – быстро отвечала она, – что мистер Питерc – человек тяжелый.
Эш успокоился; он подумал было, что она разгадала его тайну.
– Да, наверное, – согласился он. – Такой… ну, вспыльчивый. У него плохой желудок.
– Я знаю.
– Ему нужен воздух. И эти упражнения не помешали бы.
Джоан засмеялась:
– Вы надеетесь его убедить, чтобы он сворачивался в узел?
– Хотел бы.
– Что ж, попытайтесь.
– Вы думаете, он не послушается лакея?
– Я все забываю, что вы лакей. Вы так на них не похожи!
– Старый Питерc думает иначе. Он сказал, что у меня заурядная внешность.
Говоря это, Эш думал о том, что в жизни не видел такой прелестной девушки.
– А вот вы, – заметил он, – совсем не похожи на горничную.
– На кого же я похожа?
– На переодетую принцессу.
Джоан засмеялась:
– Спасибо, мистер Марсон, но вы заблуждаетесь. Всякий узнает во мне именно горничную.
– Да? Вы такая… смелая. Никакой покорности…
– В горничных ее нет. С чего бы? Ведь они идут сразу за лакеями.
– Идут? Куда?
– К столу.
Джоан улыбнулась, увидев, как он растерян.
– Боюсь, – сказала он, – вы плохо разбираетесь в этикете своего нового мира. Вы не знали, что правила там строже, чем при дворе?
– Вы шутите?
– Нет, не шучу. Попробуйте пойти к столу не так, как положено, и посмотрите, что будет. В самом лучшем случае вас поставит на место дворецкий.
– Господи! – выговорил Эш. – Если он поставит меня на место, я покончу с собой. Объясните мне все, пожалуйста.
– Что ж, как лакей мистера Питерса вы важная персона. Сколько бы ни было гостей, ваш хозяин – самый почетный. Значит, вы идете после дворецкого, экономки, лакея лорда Эмсворта, горничной леди Энн…
– А кто это?
– Леди Энн? Сестра лорда. Она живет там с тех пор, как умерла его жена. Да, значит, дальше – лакей Фредерика Трипвуда, потом – я, потом – вы.
– Что-то не очень важная роль!
– Важная, важная. За вами – бог знает сколько народу.
– Всякие уборщицы и судомойки?
– Ну что вы! Если судомойка сунется в нашу столовую, ее…
– Поставит на место дворецкий?
– Нет. Ее линчуют. Они едят на кухне. Шоферы и всякая мелочь мужского пола едят в своей столовой, обслуживает их особый мальчик. Уборщицы обедают и ужинают там же, а завтракают на кухне. У прачек – особая комната, рядом с прачечной, но главная прачка стоит выше главной уборщицы. Шеф-повар ест в своем закутке, у кухни. Кажется, я все сказала.
Эш тупо глядел на нее. Она покачала головой:
– Не хотите вернуться в Лондон?
– Это кошмар какой-то!
– Ну и не езжайте. Сейчас – остановка. Выходите и садитесь на лондонский поезд.
Теперь головой покачал Эш:
– Нельзя. Есть… есть причины.
Джоан снова взяла журнал, и в купе второго класса воцарилось молчание. Поезд постукивал, Джоан читала, сумерки сгущались. Путешествие стало казаться Эшу бесконечным.
Через долгое время поезд остановился, и голос на платформе возвестил:
– Станция Маркет-Бландинг!
2
Маркет-Бландинг – одно из тех сонных поселений, которых не коснулся прогресс, если не считать самой станции и комнаты над бакалейной лавкой, где по вторникам и пятницам показывают кинофильмы. Церковь здесь норманнская, жители в своем большинстве относятся к палеозойской эре. Оказавшись тут в промозглый весенний день, когда юго-западный ветер послушно сменился восточным, а прижимистые обитатели еще не зажгли света, человек ощущает, что он неведомо где, беспомощный и одинокий.
Охраняя хозяйский багаж и угрюмо глядя в сумерки, Эш совсем затосковал. Из масляного фонаря сочился мутный свет. Небольшой крепкий носильщик жонглировал большим бидоном. Восточный ветер трепал нервы холодными, мокрыми пальцами.
Где-то в темноте, в которой скрылись на машине мистер Питерc и его дочка, притаился замок со всем его этикетом. Скоро туда попадет и он. Эш задрожал.
Из полумрака, в слабых лучах, появилась Джоан, усадившая хозяйку в машину. Она приветливо улыбалась, как в былые дни.
Если бы девушки знали, что такое ответственность, они бы последили за своими улыбками. Бывают минуты в нашей, мужской, жизни, когда улыбка производит разрушительное действие. Джоан и раньше улыбалась Эшу, но минута не пришла. Он одобрял ее улыбку в отвлеченном, критическом плане; одобрял – но не восторгался. Теперь, протомившись пять минут на неприютной платформе Маркет-Бландинга, он обрел, как сказали бы спириты, повышенную чувствительность. Улыбка подействовала на него как крепкий напиток и добрая весть, вместе взятые. Безотрадная пустыня превратилась в страну, текущую молоком и медом. Мы не преувеличим, если скажем, что он пошатнулся и вцепился в хозяйский чемодан.
