Я не считаю, что мое детство несчастливое, хотя Клара порой называла меня ужасным словом «полусирота».
— Моя мама жива, — заявляла я, не желая задумываться, чем фактически отличается умершая мать от той, которая бросила своего ребенка.
Однажды она просто исчезла из дома. И я не понимала, как она могла решиться на такой шаг. Она ушла из замка, в котором мы тогда жили, с белым кожаным чемоданом (эту деталь отец всегда подчеркивал в своих рассказах о бегстве матери), и больше о ней не было ни слуху ни духу. Она ничего не оставила мне на память, кроме двух фотографий, на которых изображена счастливая молодая женщина с младенцем на руках. Отцу, который, по его словам, любил ее так, как ни одну женщину ни до, ни после, она тоже ничего не оставила на память, кроме нескольких шляпок и пластинок. Мой отец был лишен способности скорбеть и печалиться. И потому в моей памяти не запечатлелись картины семейной трагедии. Вскоре он нашел Клару, и она стала заниматься домашним хозяйством.
Позже, когда я подросла, он рассказал мне о любовнике мамы, певце. «Длинноволосый бард», — уточнял отец.
— Она всегда была романтично настроена и не годилась для семейной жизни, — говорил он, снимая с себя всякую вину за произошедшее.
Тем не менее он никогда не отзывался плохо о маме. Отец упрекал ее лишь в том, что она бросила его как раз в тот момент, когда он стал хозяином замка.
— Мы долгое время ютились втроем, с маленьким ребенком, в небольшой комнате пансиона. А затем я нашел этот замок, Фелиция. Достойная оправа для такого бриллианта, каким я всегда считал твою маму. Сказочный дом. Ты его помнишь? Парк, широкая подъездная дорожка, антикварная мебель. Ты на своем детском педальном автомобильчике разъезжала по анфиладам комнат. Но твоя мать оставила всю эту роскошь, так как решила, что безумно влюбилась.
Я хорошо помнила красный педальный автомобильчик, но воспоминаний о замках, анфиладах, парках и садах не сохранилось в моей памяти, потому что их было слишком много в моей жизни. Со временем меня, как и Клару — правда, по другим причинам, — стали раздражать бесконечные переезды с места на место. Я с сожалением покидала даже убогие комнаты во второразрядных пансионах, которые мой отец называл «временным пристанищем». На мой взгляд, в нашей жизни все было временным и ничего — постоянным и окончательным.
Однако я скрывала свои чувства. Каждый раз, когда мы переезжали на новое место жительства, я выражала бурный восторг. А когда снова покидали дом, в который совсем недавно въехали, отец обычно с сияющим от радости лицом заявлял мне, что наше новое жилище будет прекраснее и роскошнее старого. И я верила ему, потому что у меня не было другого выхода. Отец не допускал недовольства, капризов и слез. Он был беспощадным оптимистом. А также клоуном и аферистом, обладающим даром очаровывать людей. Однако через некоторое время эти люди испытывали горькое разочарование. Но отец не мог вести себя иначе в мире, жизнь в котором он не в состоянии оплатить.
Осматривая новый дом, Клара часто напевала песенку Полли из «Трехгрошовой оперы». Она сыграла как-то на провинциальной сцене в Восточной Германии эту роль и очень гордилась собой. Впрочем, социалистическая действительность разочаровала ее, она не соответствовала ни политическим, ни художественным запросам Клары. Девушка бежала в ФРГ вместе со своим женихом, но его застрелили при пересечении границы. Клара называла такой поворот событий жестокой иронией судьбы, потому что жених бежал только из любви к ней. У него, собственно говоря, не имелось других причин эмигрировать.
Перебравшись в Западную Германию, Клара стала называть себя Клер и попыталась сделать артистическую карьеру. Однако ей это не удалось. Она вела полуголодный образ жизни, время от времени подрабатывая статисткой в театре, пока не встретила моего отца, который определил ее на роль своей компаньонки и моей воспитательницы. Мамаша Кураж (так я порой называла Клару про себя) по-своему любила меня, хотя уверяла, что уйдет от нас, как только получит стоящую роль.
Трижды она осуществляла свою угрозу. В последний раз это случилось, когда мне исполнилось двенадцать лет. Клер отсутствовала четыре недели. После возращения она ни словом не обмолвилась о том, где была и как жила без нас. Мой отец полагал, что она попалась на удочку режиссеру, снимавшему порнофильмы.
— Клер обожает проституток Брехта, — сказал отец, — но она, как и большинство женщин, не способна на практике заниматься этой профессией.
Тогда я не совсем поняла смысл его слов, но подумала, что он, наверное, прав. Ведь мой отец хорошо разбирался в женщинах. Он легко подчинял их своей власти. Всех, кроме, пожалуй, моей матери. На фотографиях, которые я хранила в коробке от шоколадных конфет, она казалась неземной красавицей.
Миловидная Клара совсем не походила на маму. Клара часто перекрашивала свои волосы и старалась не отставать от моды, тратя на одежду почти всю зарплату, что получала от моего отца. Когда у него не было денег, он становился особенно любезен и приветлив с ней. Отец сочинял истории о том, что скоро познакомит Клару с известными в театральном мире режиссерами и они дадут ей замечательные роли. Одним словом, он врал без зазрения совести, и Клара снисходительно слушала его. В периоды безденежья она играла роль верного товарища, которого не могут испугать невзгоды. Мне кажется, она особенно любила эти трудные времена, потому что отец подыгрывал ей, называя героиней пролетариата и защитницей бедных. Клара полагала, что реалистичное искусство должно быть боевым, и с энтузиазмом бросалась спасать нас от кредиторов. Она умело лгала им и оттягивала срок оплаты счетов. В эти дни Клара становилась истинным воплощением героинь Брехта, и никто не смел напоминать ей о пыли за шкафом или грязной посуде. Мы знали, что нам надо выстоять и выдержать осаду. Если отец был стратегом, то Клер являлась нашим неприступным бастионом. И оба они в конце концов сводили дело к почетной капитуляции. В детстве все это казалось мне захватывающей игрой. Позже я стала испытывать страх перед кредиторами и стыд за свою семью, однако скрывала эти чувства, потому что они не приветствовались у нас в доме.
Отец предоставлял мне право первой выбрать себе комнату в новом доме. Одна из моих привилегий. На требующей ремонта вилле я выбрала мансарду, так как она находилась вдали от хозяйственных помещений, где хлопотала Клара, и гостиных, в которых царствовал отец. Обои на стенах комнаты выцвели, но деревянный пол скрипел просто чудесно, а вид на Эльбу и снующие по ней барки был великолепен. Меня не смущала стоящая здесь старая рассохшаяся мебель, которую владелица виллы, наверное, собиралась подарить слугам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
