«Приоритет ноль – спасение жизни экипажа».
«Приводнение осуществлено успешно. Стабилизация завершена. Критических повреждений корпуса не отмечено, нарушений герметичности нет. Корабль на грунте, дифферент по продольной оси – семь градусов, в пределах нормы. Бортовой крен – несущественен, в пределах погрешности измерений. Дальнейшие действия? Принятие окончательного решения невозможно без участия экипажа. Варианты? Капитан… астронавигатор… первый помощник… Анализ. Завершен. Выбор – капитан. Запущен процесс реактивации. Время ожидания…»
* * *
Борт дальнего рудовоза РД-405,
там же и тогда же
Самым мрачным в их работе всегда оказывались эти несколько первых минут после выхода из анабиоза. Ощущения – и не описать. С ударением на второй слог, разумеется. Во-первых, чудовищный, сковывающий не только тело, но, казалось, и разум холод, когда не то что классически «зуб на зуб», а даже дышать больно. Во-вторых, одеревеневшее тело, начинающее согреваться и отходить – какие уж там «иголочки»! – боль в наполняемых застоявшейся кровью мышцах такая, что впору на стенку отсека лезть. Спасибо, хоть в момент пробуждения бортовой компьютер, как правило, понижает болевой порог процентов на десять, иначе можно… нет, ну не сдохнуть, конечно, но сознание потерять – легко. Ну и, в-третьих, конечно же, жуткий голод, до тошноты и болезненных спазмов пустого, отвыкшего от пищи желудка, еще несколько часов не способного принять в себя ничего, кроме нескольких глотков питательного бульона. Остальное уже так, по мелочи: скачущая вегетатика, головокружение, парестезии, несколько неадекватное восприятие действительности, не особо приятные для организма прыжки артериального давления… да мало ли! Несмотря на более чем совершенную и достаточно безопасную технологию, криостаз по-прежнему оставался сомнительным удовольствием. За которое, правда, компании весьма неплохо платят экипажам. А как не платить? Попробуйте найти идиотов, забесплатно согласных на подобную экзекуцию. Причем дважды повторяющуюся в каждом рейсе!
С другой стороны, кому-то ведь нужно обслуживать дальние внепространственные транспорты? Нет, конечно, руду выгоднее и добывать, и обрабатывать в пределах одной звездной системы, но есть и исключения. Либо руда слишком редкая и ценная, как, например, в этом случае, либо построить орбитальный завод попросту негде. Какой смысл возводить производство (доставляя все комплектующие с ближайшей промышленной планеты на тех же самых транспортах) в необитаемой и неперспективной системе, обозначенной на звездных картах лишь скупым буквенно-цифровым индексом, если использовать конечный продукт переработки будут в нескольких сотнях, а то и тысячах световых лет от места добычи? Сначала доставлять его на орбиталку, а затем везти на немыслимые расстояния? Глупо. Проще сразу прыгнуть с рудой по «наезженному» маршруту «рудник – конечная цель», а уж там… А уж там – как компания-хозяин распорядится. Или отдыхать, или снова в рейс, теперь уже с конечным продуктом в трюмах или вакуум-контейнерах. Правда, и платили за это, как уже говорилось, неплохо. Поскольку особенного удовольствия в регулярном пребывании в криосне не было, да и здоровья он всяко не добавлял.
Грузовые суда, в отличие от межпланетных пассажирских лайнеров или боевых кораблей, практически никогда не могли похвастаться ни просторными внутренними помещениями, ни удобствами для экипажа. В основе их конструкции лежал голый и неприкрытый рационализм и доходящая до абсурда компактность с тотальной экономией во всем и на всем. Но и без криосна, по-научному называемого «глубоким низкотемпературным анабиозом», обойтись не получалось. Человеческий организм, как выяснилось еще на заре эры полетов к дальним звездам, крайне плохо переносил даже кратковременное, длящееся считаные часы, пребывание в искривленном пространстве. С центральной нервной системой, не предрасположенной к функционированию в условиях многомерного пространства, происходили определенные патологические изменения. Человеческий разум – в отличие от разума «машинного», суть электронного – не был в состоянии воспринять отличный от трехмерного континуум.
Выход нашли достаточно быстро – погружать астронавтов в анабиоз, благо технологию к тому времени уже отработали, а корабль – оставлять под управлением искусственного интеллекта. Экипажи уходили в криосон за несколько суток до прыжка, параметры которого полностью контролировались бортовым компьютером, а перед финишем искин активировал систему жизнеобеспечения, восстанавливая нормальную гравитацию и атмосферу. И только после полного возвращения в трехмерный космос выводил людей из состояния «заморозки». Почему «восстанавливая»? Да потому, что компании не хотели тратить денег – и ресурса рабочего тела реактора, разумеется – для постоянного поддержания внутри корабля привычных для человека условий.
Окончательное сближение с заданной планетой, орбитальной станцией или заводом осуществлялось непосредственно под контролем экипажа и на безопасных для людей скоростях. При всех «но» компании-работодатели не желали рисковать человеческими жизнями: профсоюзы и страховые агенты свое дело знали неплохо.
Российская империя, оз. Байкал, 1908 год
Кряхтя, будто древний старик, тридцатилетний Олгмар спустил ноги на подогреваемый пол. Этот пол, неизвестно сколько лет назад прозванный кем-то из флотских острословов «мечтой отморозка», стараниями конструкторов имелся только здесь, в криогенном отсеке. Что, впрочем, весьма кстати: вряд ли вышедший из анабиоза человек обрадовался бы, коснувшись босыми ногами ледяного палубного покрытия. А в том, что оно окажется именно ледяным, можно и не сомневаться: во время прыжка внутри жилой зоны поддерживалась температура немногим выше нуля градусов – большее, по мнению тех же конструкторов, оказалось бы уже излишне расточительным для корабельной энергосистемы. Поддерживать меньшую температуру, впрочем, тоже было нерационально, поскольку при реактивации системы отопления началось бы массовое выпадение конденсата.
Капитан рудовоза РД-405 медленно выпрямился, в несколько приемов выбравшись из криогенной капсулы с уже откинутым вверх прозрачным куполом, покрытым влажными разводами не успевшего испариться конденсата. Толстостенная капсула, помимо своего прямого назначения, еще и защищала экипаж от перегрузок и опасных ускорений, потому и вылезать из нее было неудобно. Индикаторы в изголовье светились успокаивающим зеленым: «пробуждение» прошло штатно, значит, все в порядке. С трудом повернув голову, будто по ошибке прикрученную к чужому и непослушному телу, капитан с удивлением оглядел четыре остальные закрытые «ванны» – то ли он вышел из стазиса первым, то ли бортовая сеть отчего-то не спешила будить его товарищей. Странно, обычно режим реактивации экипажа начинался одновременно для всех и, несмотря на индивидуальные физиологические особенности, завершался с люфтом в три-четыре минуты. Это что еще такое?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
