В предвоенные и военные годы «не стенографировались и не протоколировались заседания Политбюро»{45}. Это не позволяет установить, как конкретно решались в Политбюро важнейшие военные вопросы оперативно-стратегического значения. Таким образом, в распоряжении историков нет прямых документальных доказательств того, что Сталин и Политбюро весной 1941 г. приняли политическое решение о нанесении упреждающего удара по фашистской Германии. Более того! По свидетельству тех, кто работал в Генштабе перед войной, до самого ее начала военные разрабатывали оперативные планы, не располагая точной информацией ни о позиции советского руководства, прежде всего Сталина, ни о вероятности и сроках нападения на нас фашистской Германии, а потому не привязывали свои планы к конкретной дате. В 1965 г. маршал А.М. Василевский заявил в интервью, что именно отсутствие «прямого ответа на вопрос о вероятности нападения на нас фашистской Германии, не говоря уже об определении хотя бы примерных сроков этого нападения» — при наличии достаточных данных у советского руководства о «лихорадочной подготовке» Германии к агрессии против СССР — стало подлинной причиной того катастрофического положения, в котором оказалась наша страна в 1941–1942 гг.{46}
Последний оперативный план войны, разработанный советским Генштабом и утвержденный Сталиным, датирован 14 октября (по другим данным, датой утверждения было 15 октября) 1940 г. В первом разделе плана (о противниках СССР) был сделан следующий вывод: «Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией, Финляндией, и на Востоке против Японии»{47}. Советский Союз готовился к войне «на два фронта» (и позже вел ее). Вот что следует понимать и помнить! Последующие события осени 1940 г. — весны 1941 г. должны были служить дополнительным аргументом в пользу сделанного в оперативном плане вывода о составе коалиции противников Советского Союза в предстоящей войне с Германией.
Итак, имелся утвержденный Сталиным план на случай войны с Германией и ее союзниками, по которому основы стратегического развертывания Советских Вооруженных Сил заключались в «активной обороне» с последующей задачей «нанесения поражения главным силам германской армии», что и нашло свое отражение в плане 1940 г. План предусматривал два варианта развертывания на Западе — к югу от Брест-Литовска и к северу от него. Генштаб разработал оба варианта, указав, что «окончательное решение на развертывание будет зависеть от той политической обстановки, которая сложится к началу войны»{48}. Исполнителем плана был тогдашний заместитель начальника Оперативного управления Генштаба А.М. Василевский. С октября 1940 г. по февраль 1941 г. в план стратегического развертывания вносились непринципиальные изменения. Лишь после прихода в феврале 1941 г. нового начальника Генштаба Г.К. Жукова начались более решительные доработки, которые нашли свое отражение в уже упомянутых нами майских «Соображениях».
Зарубежные и отечественные историки, разделяющие мнение Суворова, исходят, как правило, из представления о том, что СССР до второй мировой войны и перед ее началом занимал доминирующую политическую и военную позицию в международной системе и это позволяло ему втягивать капиталистические державы в войну, иметь почти не ограниченные территориальные претензии и готовиться напасть на Германию если не в 1941 г., то уж не позднее 1942-го.
Некоторые историки с достаточным основанием полагают, что в майском 1941 г. предложении военных «просматривается, скорее, намерение вытянуть Сталина на объяснение, показав, что стратегии выжидания, наперед дарящей инициативу противнику, есть альтернативы»{49}. Ссылаясь на слова «лично ему знакомого генерала, беседовавшего с маршалом С.К. Тимошенко вскоре после войны», В.М. Фалин считает, что Сталин отверг майскую записку военных «как совершенно чуждую его расчетам». Имеются также косвенные свидетельства со ссылками на беседы с маршалом Г.К. Жуковым, что Сталин категорически отклонил предложения военных, высказанные в их майских 1941 г. «Соображениях»{50}.
В 1995 г. в Институте российской истории вокруг книги «Ледокол» состоялась научная дискуссия, материалы которой были опубликованы. Участники дискуссии не пришли к какому-либо единому мнению. В декабре 1997 г. на заседании Ассоциации историков второй мировой войны была продолжена дискуссия по вопросу о существовании советских планов нападения на Германию в 1941 г. Большинство историков — В.А. Анфилов, М.А. Гареев, Ю.А. Горьков, Г.А. Куманев — высказали свое несогласие с мнением историка М.И. Мельтюхова о том, что «летом 1941 г. Советский Союз намеревался сам взять инициативу в свои руки и начать войну с Германией»{51}.
«Содержание советских оперативных планов, директивных идеологических документов ЦК ВКП(б) и военной пропаганды, — писал М.И. Мельтюхов в своей книге, — наряду с данными о непосредственных военных приготовлениях Красной Армии к наступлению недвусмысленно свидетельствует о намерении советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию (курсив наш. — В.П.)». Он также полагал, что Сталин, отложив как минимум на месяц нападение на Германию, упустил свой единственный шанс сорвать германское вторжение{52}. В то же время большинство исследователей проблемы, включая многих видных зарубежных историков, считают, что попытки приписать Сталину часть или всю вину за немецкое нападение лишены всяких оснований. По их мнению, за подобными попытками стоит стремление умалить ответственность немецкой стороны за вероломное нападение на Советский Союз или вообще снять с нее такую ответственность.
Мнение автора
Имеется ряд обстоятельств, которые не позволяют ставить точку в затянувшемся споре сторонников и противников суворовской версии. Во-первых, оппоненты опираются практически на одни и те же исторические факты и свидетельства. Однако выводы, к которым они приходят, заложены не только в их исходных позициях и умении интерпретировать имеющиеся источники, но и в противоречивости существующих фактов, их неоднозначности. Во-вторых (и это, на наш взгляд, главное), многие события предвоенной истории не укладываются в привычные схемы и не могут объясняться обычной логикой, т. к. носят иррациональный характер. В качестве примера укажем на противоречивость общей оценки, данной многими военными, политиками и историками поведению Сталина накануне войны: с одной стороны, создан образ хитрого, расчетливого, дальновидного и коварного интригана, что соответствует в исторической литературе образу «выдающегося политика», с другой — личной инициативе Сталина приписывают все те совершенно неразумные приказы, которые привели к трагедии первого года войны.
Здесь и «пренебрежение предупреждениями» разведки о ведущейся полным ходом подготовке фашистской Германии к агрессии против Советского Союза, и то, что Сталин «слепо поверил» Гитлеру и тем «дезориентировал» советское руководство и народ, и многое другое. Хотя сторонники суворовской версии прямо так не пишут, но получается, что своими предвоенными действиями Сталин специально подставил Красную Армию под сокрушающий удар вермахта. Автор не разделяет суворовскую версию по той причине, что качественное состояние Красной Армии к лету 1941 г., несмотря на огромное число дивизий и вооружений, не давало Сталину достаточных оснований быть уверенным в победе в случае нанесения превентивного удара по Германии{53}. По нашему мнению, появление суворовского «Ледокола» стало возможным во многом из-за слабости и неумения российской исторической науки дать обществу правдивую и яркую картину второй мировой войны. Книги Суворова резко стимулировали изучение актуальных проблем этого периода отечественной истории. Представляется, что Сталин, видимо, в своих внешнеполитических расчетах учитывал два обстоятельства. Первое — это то, что советско-финляндская война 1939–1940 гг. продемонстрировала всему миру тактическую неповоротливость Красной Армии, ее низкую боеспособность, слабость командного и офицерского состава. Советские потери за 105 дней войны составили 333 тыс. человек, в т. ч. 65 тыс. — убитыми. Помимо этого выявилось и общее невысокое состояние оборонного дела в стране, поскольку Советские Вооруженные Силы оказались не готовы к проведению крупных наступательных и оборонительных операций. В своем выступлении на совещании высшего командного состава РККА 14 апреля 1940 г., посвященном прошедшей войне с Финляндией, Сталин отмечал низкий профессиональный уровень командных кадров и отсутствие «искусно работающих штабов», слабую вооруженность армии военными новинками (автоматическим оружием, артиллерией, минометами), шапкозакидательские настроения{54}. На этом фоне блестящий успех вермахта в скоротечной кампании во Франции летом 1940 г. показал кремлевскому правителю, что Красная Армия еще значительно уступала немецкой армии и не была готова к войне с сильнейшей европейской державой один на один.
