Читаем без скачивания Апозиопезис - Анджей Савицкий

Не успел Данил сориентироваться в том, что кассовый автомат ведет разговор, аппаратик на столе затрещал, сражаясь с лавиной ответов. Механический чиновник застыл, наклонив голову в бок, как будто прислушивался, что на самом деле и было. Неподвижность его продолжалась не более полуминуты, так что никто из проходящих по помещению участка полицейских ничего подозрительного и не заметил.

— Панну фон Кирххайм и пани Чверчакевич ночью допрашивали агенты Третьего Отделения, то есть, формально — жандармы для особых заданий. — Семнадцатый, ничего не скрывая, представил результат собственного расследования. — Утром пришла телеграмма, снимающая с должности офицера, отвечавшего за охрану упокоившегося барона фон Лангенау. Все сотрудники Третьего отделения, которые тогда выполняли службу при бароне, в чрезвычайном порядке были отозваны в Петербург. Ноль-Пятый, распределительный автомат на станции Петербургской железной дороги, утверждает, будто бы видел, как они садились на поезд, отбывший полчаса назад. Пока что следствие было передано канцелярии Наместника, до прибытия из столицы новой следственной группы. Эта группа уже была сформирована лично шефом полиции, самым доверенным человеком царя, графом Петром Андреевичем Шуваловым[19]. Так, по крайней мере, утверждает Шестьсот Восьмой, наш человек, а точнее — автомат, из штаба императорского жандармского корпуса. Чуть попозже Шестьсот Восьмой попытается узнать чего-нибудь побольше о посланных в Варшаву следователях…

— Нам до них дела нет, — нетерпеливо махнул рукой Довнар. — Что с Теней, и как ее вытащить из тюрьмы?

— Там ее уже нет. Пани Чверчакевич отвезли на извозчике домой, а Генриетту сунули в карету, которая поехала в Саский дворец[20], — спокойно ответил на волнение инженера Семнадцатый. — Наверняка это связано с фактом, что дело временно взяла на себя канцелярия наместника. Правда, механические чиновники самой канцелярии ничего пока не знают. Во дворце располагается командование военного округа и несколько военных учреждений, в которых в настоящее время автоматов польского происхождения нет. Так что я и не знаю, зачем ее туда отвезли. Пока что не знаю, но узнаю. Одно точно: быстро достать ее оттуда просто не удастся. Нужно ждать. Глядишь, что-то и прояснится.

— Я поручусь за нее! — героически заявил Довнар. — Пойду туда и заявлю, что ручаюсь за нее во всех отношениях. Собственной честью и имуществом.

В глазах автомата блеснуло сомнение. Он выразительно постучал железными пальцами по стойке.

— Это ничего не даст. Только попадете в камеру и хлопот не оберетесь.

— Это мы еще поглядим! Иду! — Данил надел цилиндр, после чего приподнял его, кланяясь автомату.

Механический чиновник просвистел паром свое «до свидания», когда Довнар направился к выходу, но в дверях задержался.

— Через слугу я передам для вас ведро чистого, высококалорийного каменного угля.

— Да что вы, не надо, хотя мне очень приятно, — глаза Семнадцатого загорелись.

— Без примесей серы!

— О-о! — засопел автомат.

— И еще ведро дистиллированной воды для котла.

— Да что вы говорите! Дистиллированной?!?!

— Ну и подумаю о средстве против накипи.

— Спаси тебя Боже, брат в железе. Приходи, когда только будет тебе нужно, инженер наш дорогой…

Глазища механизма помутнели, на жестяном лице начал конденсироваться водный пар.

Еще мгновение, и Семнадцатый разревелся бы, тронутый щедростью брата по вере. Данил же стукнул тросточкой по полям цилиндра и выбежал на улицу.

Варшава, 10 (22) ноября 1871 г.

Сапоги с подковками офицеров лейб-гвардии выстукивали единый ритм на отполированном до блеска паркете Саского Дворца. Про себя Генриетта даже начала придумывать мелодию под аккомпанемент столь необычной дроби, что помогало ей сохранить спокойствие и преодолеть желание задушить ближайшего солдата. Не слишком хорошо чувствовала она лишенной свободы, когда ее эскортировали по коридорам с высоченными потолками, а повсюду шастали штабные офицеры в идеально чистых мундирах, блестящих от эполет, аксельбантов и орденов. Фроляйн фон Кирххайм шла с гордо поднятой головой, совершенно не обращая внимания на любопытствующие взгляды и шепотки за спиной. Не удостоились ее внимания замечательные украшения на стенах, масляные лампы с хрустальными абажурами, что заливали светом интерьеры дворца; даже на мгновение на глянула на гигантский портрет царя Николая I, висевший на почетном месте. Всем своим поведением она хотела дать понять всем присутствующим, что ничего не боится, что знает себе цену и собственное достоинство, а на шик и блеск царского штаба ей глубоко наплевать.

Бивак русских войск на Саской (Саксонской) площади. Слева-Саский (Саксонский) дворец. Снимок 1861 года

К тому же, она немного устала, потому что ночью ей и глаз сомкнуть не позволили, мучая бессчетным числом повторяющихся по кругу вопросов. К счастью, для организма солдата с мехаборгической поддержкой отсутствие сна даже в течение нескольких дней особой нагрузки не представляло. Гораздо больше докучал голод, поскольку девушка приняла решение не принимать ничего из того, чем угощали ее следователи. Последнюю пищу в виде шоколадок пани Чверчакевич она вспоминала с умилением, ну а за чашку чаю готова была дать себя порезать на кусочки. Да, забылось уже, что означает быть на военном пайке, причем, когда в ходе военных действий снабжение не поступает. Несколько лет назад о еде она бы и не подумала. Да, размякла она на гражданке, живя примерной старой девой в крупном городе. А пригодилось бы взять себя в кулак, припомнить прусскую дисциплину. Закалка духа и тела! Мужество и подчинение, навык и порядок! Раз-два, раз-два, — отсчитывала Генриетта про себя и несколько автоматически согласовала свои шаги с маршем эскорта.

Когда ее наконец-то выпустят, нужно будет за себя взяться. Пора покончить с вечерними прогулками с заходом в кондитерские в кондитерскую, вместо них: пробежка до Чернякува[21] и назад. С железными грузами в карманах. Хватит в каждую свободную минуту заходить в Благотворительное Общество, гораздо лучше будет поплавать против течения Вислы до самого Вилянува[22]. К этому всему сон при открытых окнах, особенно в непогоду; мытье в ледяной воде, а парфюмерию, кремы, тонкие шелка, бархаты и кашемировые шали — в сторону. С нынешнего же дня: корсет из грубого полотна, к тому же стискиваемый изо всех сил, пока глаза не начнут вылезать наверх. Вместо пирожных — каша. Вместо кремовых тортиков — мясо с кровью. Вместо чтения французских романов — драки под пивной. Сражения, работа и песня. Ясное дело: песня маршевая, солдатская!

Остановились они перед дверью с золотыми, тяжелыми ручками. Один из офицеров исчез внутри, и его не было несколько минут. Генриетта стояла неподвижно, уставившись в стену. Оставшиеся трое гвардейцев с недоверием наблюдали за ней. Царская армия еще не столкнулась с егерями Железного Канцлера, но солдаты много чего о них слышали. Профессиональных военных не мог обмануть кринолин и несколько растрепанная, хотя еще вчера мастерски уложенная прическа. Они видели, что имеют дело со старым воякой, истинной машиной для убийства. Никто из них не осмелился провоцировать девушку зацепками, правда, всякие политесы и вежливость тоже были отброшены. Один солдат перед другим солдатом притворяться не должен.

Дверь открылась и Генриетту завели вовнутрь. Она очутилась в просторном кабинете с огромными, светлыми окнами, выходящими на Парк Саски. Стена напротив входной двери была украшена громадной картой Империи, истинной картографической игрушкой. Самым важным предметом мебели в помещении был массивный письменный стол из красного дерева в сильно устаревшем, но все еще применяемом стиле «ампир». За столом сидел засушенный старичок в дурацком рыжем парике и с подчерненными усами. Выглядел бы он, возможно, и смешно, если бы не нахмуренная мина и, несмотря чуть ли не восьми десятков лет за спиной, удивительно хитрые и злые глаза. Он был подключен к механическому медицинскому креслу — тихонько посвистывающему и урчащему — с помощью трех блестевших медью, вставленных в отверстия на шее трубок. Генриетта присела в книксене перед стариком, а тот, не говоря ни слова, указал ей на стоящий напротив стола стул. Генриетта скромно присела на краешек, тщательно поправив кринолин.

Девушка прекрасно знала, с кем имеет дело. Ее принял лично фельдмаршал Федор Федорович граф Берг, наместник Царства Польского. Самое важное лицо в этой части Империи, одно из страшнейших лиц во всей державе. Несмотря на то, что Генриетте не в чем было себя обвинить, она испытала волну холода. Ее так и подмывало протянуть руку к винту на лбу, открывающему боевой механизм, и впустить себе в кровь немножко боевых флюидов. Они убивали страх, а фроляйн фон Кирххайм бояться не любила.