подозревал, что разговор будет, скорее, об импульсах, чем о мыслях, – и разговор этот будет не из простых. Но тут Олаф поднялся на ноги.
– Я уезжаю, доктор Эбке. Простите, но участвовать в группе я не смогу.
– Какой вы импульсивный, – сказал Петер и рассмеялся, заслужив суровый, неодобрительный взгляд от доктора Эбке.
– Поводов для веселья здесь нет, – сказал психолог. – И смеяться друг над другом мы не должны. Это очень, очень серьезно.
Ульф старался не рассмеяться. Достав носовой платок, он высморкался. Это помогло.
Доктор Эбке последовал за Олафом на улицу, на ходу пытаясь уговорить его остаться. Но Олаф, похоже, был непоколебим. С того места, где сидел Ульф, открывался превосходный вид на стоянку. С некоторым удовлетворением он отметил, что Олаф подошел к машине с тонированными стеклами, сел в нее и уехал. Еще большее удовлетворение ему принесли наблюдения за доктором Эбке, который, проводив Олафа до машины – он явно до последнего надеялся уговорить его остаться, – решил забрать что-то из собственного автомобиля. И этим автомобилем, конечно же, оказался «Мерседес-Бенц». Ульф повернулся к Петеру.
– Это ведь ваш «Порше» там, на стоянке? – спросил он.
Петер кивнул.
– Да. А почему вы спрашиваете?
– Хорошая машина, – довольно ответил Ульф.
«Конечно, это твоя машина, – подумал он. – Ну естественно».
После отъезда Олафа атмосфера в комнате стала другой, и остаток сессии прошел достаточно гладко. Когда очередь дошла до Ульфа – до его проблем, – то он ограничился разговорами о том, как его расстраивает необходимость иметь дело с чужими дурными поступками. Поскольку доктор Эбке рассказал всем, что он – следователь, это позволило Ульфу говорить о стрессе, связанном с его работой. Он, однако, предупредил группу, что не имеет права вдаваться в детали и что все, что он расскажет о своей работе, следует понимать в самом общем смысле.
Следующей была Генриетта. Ее, сказала она, заботят вопросы самопознания.
– Я, конечно, понимаю, что у моих действий всегда есть причина, – пояснила она. – Но иногда я спрашиваю себя: почему я так поступила? То есть почему именно так, а не иначе? Мне кажется, это очень интересный вопрос. Я обратилась к психотерапии не за тем, чтобы решить какие-то проблемы. Я хочу, чтобы мне помогли понять, что это за проблемы, – тут она немного помолчала, обводя взглядом участников группы. – Как вам кажется, есть в этом какой-нибудь смысл?
– Да, – сказал Петер. – Вы хотите побольше узнать о себе.
– Именно, – с энтузиазмом ответила Генриетта. – Кто из нас знает себя по-настоящему? То есть по правде?
Обсуждение задачи, которую поставила перед собой Генриетта, заняло около получаса. В конце она объявила, что довольна результатом.
– Знаете, у меня такое чувство, что я действительно добралась до собственной сути. Мне кажется, я стала немножко лучше понимать, что именно привело меня сегодня сюда. Можно, наверное, сказать, теперь я понимаю контекст ситуации. Для меня это многое изменило.
Затем настала очередь Петера, который больше двадцати минут рассказывал о ритуале, который он исполняет дома прежде, чем отправиться на работу.
– Знаю, это звучит абсурдно, – сказал он, – но я должен сначала достать все свои рубашки из шкафа, сложить их заново и снова убрать на место. Два раза.
– Что же произойдет, если вы этого не сделаете? – полюбопытствовала Генриетта.
– Мой самолет упадет, – просто ответил Петер.
Ульф был не в силах отвести от него взгляд. Ему казалось, что авиалинии предъявляют к своим пилотам строгие медицинские требования. И что среди прочего пилоты должны проходить психологическое тестирование.
– О, я знаю, как смешно это звучит, – сказал Петер. – Знаю, что вы думаете.
– Это так называемое суеверное поведение, – ответил доктор Эбке. – Очень распространенное явление. У многих людей есть свои маленькие ритуалы, и они – эти люди – убеждены, что если их не совершать, то произойдет нечто ужасное. Вы говорите себе: «Если я этого не сделаю, случится беда». Это элементарное суеверие, – тут он посмотрел на Петера. – Но вот какая интересная штука: когда мы разговариваем об этих вещах с другими людьми, так сказать, проливаем на них свет, то они исчезают. Совершенно испаряются.
– И, значит, то самое ужасное не происходит? – спросила Генриетта.
– Нет, никогда, – ответил доктор.
Петер облегченно вздохнул.
– Это хорошо, – сказал он. Но вдруг изменился в лице: – Но оно же все равно может случиться, верно?
Доктор Эбке ободряюще улыбнулся.
– Конечно, случиться может все – все, что угодно. Но если что-то произойдет в случае, о котором мы говорим, это будет чистейшей воды совпадение. А отнюдь не случай так называемого post hoc ergo propter hoc [3]. Другими словами, между тем фактом, что вы не провели ритуал, и последовавшим событием причинно-следственной связи не будет, – он снова улыбнулся терпеливой улыбкой. – Это будет лишь проявлением того, что когда-то называли Божьей волей.
Генриетта набрала в грудь побольше воздуха:
– Когда-то называли…
– Я не хочу вдаваться в теологические дискуссии, – сказал доктор Эбке. – У нас и без этого есть о чем поговорить.
Петера данный ему ответ явно не убедил.
– Но если то, чего человек боится, все-таки происходит, то откуда вам знать, из-за чего это произошло – может, как раз из-за несоблюдения, как вы это называете, «ритуала»…
– А другие называют «предосторожностью», – пробормотал себе под нос Ульф.
– Именно. Если я не совершил обычных предосторожностей – не достал и не убрал обратно в шкаф рубашки, – и самолет упал, то откуда вам знать – в самом прямом смысле слова – что это случилось не из-за того, что я чего-то не сделал?
Доктор Эбке пренебрежительно помахал рукой.
– В этом случае я бы сослался на научный закон причины и следствия – как мы его понимаем. Опыт подсказывает нам, что перекладывание рубашек не имеет ничего – абсолютно ничего – общего с авиакатастрофами, – тут он посмотрел на Петера, будто бросая ему вызов. – Я бы предположил, что, учитывая ваше образование, вы тоже об этом знаете, – он немного помолчал. – Я так понимаю, принцип Бернулли вам известен.
– Конечно, известен, – резко ответил Петер. – Я – квалифицированный пилот.
– Так, значит, вы полагаетесь на научное знание, верно? – подхватил доктор. – И ваша единственная надежда справиться с ОКР – это психотерапия, а психология – это отрасль науки.
Петер недоуменно уставился в пол.
– Да, с этим трудно поспорить.
Генриетта, которая сидела рядом с Петером, положила руку ему на локоть.
– Мы все с вами, – сказала она очень тихо, почти шепотом.
– Спасибо, – ответил Петер. – Я так стараюсь с этим справиться, и ничего не выходит. Очень стараюсь, правда.
Ульфу стало его мучительно жаль.
– Конечно, вы стараетесь: это каждому видно, – сказал
