сквозь сон и в опьянелости». Кирилл называет его «клеветником, дерзким, коварным, блуждающим в непотребных умствованиях», и учение его «странными и противными истине словами, бесстыдным сопротивлением слову Божию, извращением догматов истины (Деян. II. 131, 143, 145, 155); наконец прямо объявляет его последователем Нестория: «ты усердный подражатель мерзости Нестория» (Ibid. 184). Таким образом склонность Феодорита к несторианству, его борьба с Кириллом, противление его собору Ш Вселенскому, и авторитетный отзыв о нем Кирилла давали сильное оружие порицателям Феодорита в споре о трех главах.
Но с другой стороны не без оружия в руках оставались в борьбе с противниками Феодорита и защитники его чести и памяти. Феодорита с полным правом можно было отстаивать, как мужа послужившего благу церкви и как приверженца православия. Феодорит не остался на всегда слепым приверженцем Нестория; когда характер деятельности и учения Кириллова выяснился для Феодорита, он перестал враждебно относиться к Кириллу и собору III Вселенскому, воссоединился с Вселенскою церковью. Когда же начало развиваться монофизитство, он сделался первою жертвою происков монофизитов; сделался исповедником за православие, ибо собор разбойничий 449 года лишил Феодорита епископского сана, а император Феодосий II сослал его в ссылку[32]. Но важнейшим обстоятельством, каким можно было пользоваться для защиты Феодорита — должно было быть оправдание Феодорита на соборе Халкидонском, IV Вселенском. Дело было так: Феодорит на соборе разбойничьем лишен был епископства; собор Халкидонский по прошению Феодорита, должен был пересмотреть этот приговор, что им и сделано было в 8-м деянии. Лишь только явился Феодорит на это заседание, отцы потребовали: пусть Феодорит тотчас анаффматствует Нестория. Феодорит на это объявил, что пусть прочтутся документы, на основании которых теперь разбирается его дело, и отцы увидят, что он не погрешает в вере. Отцы снова повторили свое требование: «мы не хотим ничего читать, анафематствуй сейчас Нестория». Тогда Феодорит сказал: «я и воспитался между православными и научен православно и проповедовал православно, и не только Нестория и Евтихия, но и всякого человека, не право мудрствующего, отвращаюсь и «читаю отлученным». Но отцы не удовлетворились таким объяснением и говорили: «ясно скажи: анафема Несторию и учению его, анафема Несторию и друзьям его!» Феодорит продолжал уклоняться от такого решительного анафематствования на Нестория. Епископы снова восклицали: «скажи ясно: анафема Несторию и одинаково с ним думающим». Феодорит, вместо исполнения требований, заявил, что он изложит сначала, как именно он верует. Отцы прервали его снова, восклицая с негодованием: он еретик, несторианин, вон еретика. Теперь Феодорит без всяких уклонений ясно и выразительно произносит анафему на Нестория: «анафема Несторию и тому, кто не признает св. Деву Марию Богородицею, и тому, кто единого и единородного Сына разделяет на двух сынов. Так я мудрствую!» При этом Феодорит заявил, что он принимает догматическое послание папы Льва. Собор единодушно признал его оправданным. Отцы восклицали: «Феодорит достоин престола, православный учитель да приимет церковь, Феодориту епископу пусть будет возвращена церковь» (Деян. IV, 179–181). Из этого исследования дела Феодоритова, какое происходило на соборе Халкидонском, видно, что отцы собора встретили Феодорита подозрительно, считая его тайным несториапином, что Феодорит не вдруг произнес анафему на Нестория, а колебался и тем доказывал, что подозрения собора относительно его личности не напрасны (этим могли пользоваться во вред Феодорита противники его), но что наконец истина взяла верх в душе Феодорита над всякою склонностью к ереси, как и признали это отцы собора (а это было верным ручательством, которым могущественно могли пользоваться в своих интересах защитники этого епископа). Защитники Феодорита, принимая во внимание приговор собора Халкидонского над них, могли указывать на осуждение Феодорита, какого требовал указ Юстиниана, как на прямое сопротивление этому собору, как на стремление поколебать авторитет его, как на вредную попытку переменить уже решенное голосом всей церкви. Притом в пользу Феодорита современники Юстиниана с правом могли указывать на то, что он своими богословскими сочинениями слишком много послужил церкви, чтобы осуждать его за немногие сочинения, написанные им не в пользу православия, и что он умер в мире с церковью. Следовательно и о Феодорите спорить было можно: церковь знала за ним не мало непохвального; но знала и много похвального.
Третье лицо, о котором поднимается спор в церкви, по издании указа Юстинианова, содержащего в себе осуждение трех глав, был Ива епископ едесский. Его жизнь давала много доказательств и в пользу его несторианства и в пользу его православия. Вскоре после собора III Вселенскаго, сделавшись епископом едесским, Ива стал известен, как приверженец мнений Нестория, старался о переводе сочинений несторианских на сирский язык и приносил явный вред церкви, в чем и был укоряем Проклом (Деян. V. 182. 232). Кроме того собирались два поместные собора для рассмотрения между прочими преступлениями Ивы и еретических несторианских его воззрений, в Берите и Тире (около 448 г.). На соборе в Берите на него донесено было, что он несторианин и св. Кирилла называл еретиком (Деян. IV. 211). Здесь же один из обвинителей рассказывал следующее о нечестивых мнениях Ивы: «есть обычай в св. Церкви, по котором у Ива в день Пасхи или за день раздает клирикам собственноручно кое-что для праздника. Намереваясь делать это, он прежде беседует и таким образом раздает. Он беседовал пред всеми клириками, присутствовавшими для принятия того, что раздается для праздника. Произнося беседу, он сказал: «не завидую Христу, сделавшемуся Богом, ибо насколько сделался Он, сделался и я». Чтобы понять это изречение в настоящем смысле, нужно принять во внимание, что, если Ива мыслил несториански, то мог сказать эти слова, основываясь на учении о разделении во Христе двух естеств (Деян. IV. 214–215). На соборе в Тире он обвинялся, как мыслящий неправо, учащий иному вопреки учению благочестия, т. е. по несториански (Деян. IV. 188). Подобные обвинения, какие возводились на Иву в его время, должны были выставлять его, как человека подозрительного по отношению к учению веры. Но однако же ни собор в Берите, ни собор в Тире не объявил его еретиком. На первом соборе, когда его обвиняли в том, что он называл Кирилла еретиком, Ива сознался, что он действительно называл его еретиком но только тогда, когда еще не произошло примирения между ним (Кириллом) и Иоанном архиепископом антиохийским (по поводу осуждения Нестория); когда же Кирилл и Иоанн, в ведомстве которого жил Ива, примирились между собою и первый истолковал свои анафематизмы, соблазнявшие епископов антиохийскаго округа, мы, заявил Ива, были во взаимной переписке с Кириллом и общении с ним (Деян. IV. 220–221). Что касается до обвинения, какое возводилось на Иву на том же соборе, что будто он публично в проповеди говорил:
