линейка компьютерной техники — «Алдан», у большинства — пятой модели, но встречаются и четвертые, и третьи, а там вообще седая древность, на уровне в двухмерного «Марио» погонять. Тут у них, правда, не водопроводчик Марио бегает, а некий абстрактный Опричник монстров топчет, но суть та же. Потому — газеты, радио и телевидение крепко держат позиции в земских городах, формируют общественное мнение. Выписывают прессы много, вон — в нашем подъезде почтовые ящики по утрам разрываются.
Пацаны как раз дотащили коляску и теперь выпихивали ее в двери подъезда. Я придержал створки и зашагал к магазину за питьевой водичкой. Очередь там была капитальная, брали всё, что можно пить: бутилированную, минеральную, лимонад, пиво, соки. А еще — соль, спички, гречку. Похоже, это в подкорке у нашего народа: в любой непонятной ситуации затариваться солью, спичками и гречкой. Типа — лишним не будет.
— Пракляцце на Вышемире! — уверено вещала неопрятная бабка. — То Радзивил нас прокляў! Таму, што трэба было пад яго руку…
— Говно из канализации полезло — так сразу и магия? Обязательно — проклятье? — спорил с ней дядька в очках. — Мы в земщине, сударыня, у нас чудес не случается, ни плохих, ни хороших. Это Вышемир, тут скука смертная!
— А амнистия? — парировала толстая тетка в соломенной шляпе. — А кто бандитов спалил месяц назад в хмызняке? Это что — тоже скука смертная? А психические эти, которые теперь по улицам шатаются? Вон, главный инженер у коммунальщиков шею свернул, когда в пьяном виде по лестнице спускался, на прошлой неделе. Это что, тоже совпадение? Там ни один начальник не выживает! Город зарос, в джунгли превращается, ворон уже больше, чем людей, и собак бродячих — больше, чем ворон! Я слышала, что в Зверинце какого-то алкаша уже псы эти обглодали! А вы — «не случается»! Точно говорю, надо всем нам в церковь идти и каяться, каяться, молиться и каяться! Тогда нас Господь простит, и все наладится.
— Вот и кайтесь, — отрезал дядька. — А я к сыну в Минск перееду. Давно пора.
— А подтопления? — влез благообразный дедушка с палочкой. — Я тут живу семьдесят шесть лет и никогда не видел, чтобы участки у вокзала топило. Паводок — это вдоль Днепра всегда было! А в этом году лягушки по весне у людей под кроватями квакали! Нечисто дело, что-то не так, точно вам говорю. Или власти наши земские что-то в природе нарушили, или то злонамеренность какая-то колдовская… Я вам говорю: надо нам в сервитут переходить и всем миром решать вопросы! То ли магов нанимать, а может — частное агентство, чтобы разобралось и ревизию провело, что у нас вообще происходит и кто виноват! Может — кибургеров! У них компьютер вместо башки, все посчитают-вычислят! Это не наши вахлаки!
По итогу мне досталось две полторашки «Ессентуки». Воду давали по три литра в одни руки, дожили! Вода — дефицит, на Полесье! Какой кретин поспиливал колонки по городу? Надо вместо квартиры хатку себе покупать, скважину бурить и ручной привод к ней. И лампу керосиновую. И печь-буржуйку! И ружье, это само собой разумеется.
Город раз за разом оказывался не готов к накрывающим его бедам. Об этом говорили повсюду, на каждой лавочке и каждом перекрестке. Люди материли отсутствие воды, нерасторопность земского руководства, бессилие коммунальных служб. Грозились голосовать против нынешнего «земского предводителя», поддержать кого угодно, хоть бы и Рыбака или даже каких-нибудь магнатских клиентов, которые загонят город в кабалу к аристократам — только бы уже бардак кончился.
Два или три раза я замечал откровенных сумасшедших или — кликуш, как их тут звали. Одна закутанная в тысячу платков женщинка размахивала руками и что-то выкрикивала напротив здания милиции, другой — сутулый дядечка, моргающий всем лицом, остановился посреди проезжей части, на светофоре, и что-то шептал губами и вазюкал в воздухе перед собой пальцем, как будто чертил математические формулы на доске. Машины сигналили, водители ругались — он не обращал внимания, явно занимаясь гораздо более важными делами.
В общем — впечатление от прогулки выдалось гнетущее. И я сам не заметил, как ноги понесли меня к церкви. Столько раз грозился и собирался, а ни разу так и не зашел. Суета!
— А ОНО, МОЖЕТ, И СЕЙЧАС ТЕБЕ НЕ НАДО? — коварным тоном спросил дракон. — ТЫ Ж ВРОДЕ НА ТУРНИЧКИ СОБИРАЛСЯ? А ЕСЛИ НА ПЛЯЖ ПОТОРОПИШЬСЯ — ТО СМОЖЕШЬ ЗАЦЕНИТЬ ФИГУРУ ЗБОРОВСКОЙ. ИНТЕРЕСНО, А ПОД ПЛАТЬЕМ ОНА ТАКАЯ ЖЕ ЛАДНАЯ, КАК КАЖЕТСЯ? КАК ДУМАЕШЬ? ПОСЛЕ ЧЕТЫРЕХ РОДОВ?
Я продолжал его игнорировать. Он меня здорово подставил с этим огненным дыханием, мог бы хотя бы предупредить, скотина! Да и такие предложения — типа попялиться на многодетную замужнюю соседку, пусть она и симпатичная — весьма сомнительного свойства. Зараза, однако, а не дракон.
Так что я решительно свернул с Земской улицы в церковные ворота. Прихожане разбили тут настоящий парк: много высоченных кленов, детская площадка, дорожки, скамеечки, какой-то выложенный диким камнем прудик, в котором медленно, с чувством собственного достоинства, плавал выводок черепах… Сама церковь представляла собой большую византийскую базилику, белую, с полусферическими куполами и золотыми четырехсторонними крестами. Скромно, но впечатляюще.
Никакого разделения на православие и католицизм тут не произошло, правда, существовали целых двадцать патриархатов по всей Тведи — со своими особенностями богослужебной и богословской практики — и огромное количество маргинальных сект, но формально христианство было единым. Римский Папа оставался обычным патриархом, таким же, как Александрийский Папа, Константинопольский, Русский, Аравийский или Скандинавский Патриархи. Реформации как таковой не случилось — по большей части потому, что главное требование Мартина Лютера не имело смысла: тут и так служили на национальных языках. На гномском шпракхе? На эльфийской ламбе? Латинском? Греческом? Галльском? Что угодно.
По сути, двадцать патриархий и разделялись по языковому принципу. Так что сейчас я находился в Вышемирском соборе Русского Патриархата. Никому и в голову не приходило писать таблички с уточнениями типа «римско-католическая», «древлеправославная» или «евангельских христиан-баптистов».
Это было непривычно, но в общем-то внушало уважение.
На церковном крыльце я замер, взявшись за массивную дверную ручку. Дракон внутри шевелился, но молчал, так что я отворил дверь и шагнул внутрь. В нос ударил хорошо знакомый запах ладана, в голове на секунду потемнело, но я вдохнул поглубже и прошёл в притвор.
В храме было тихо, откуда-то с хоров звучал голос псаломщика, отдающийся эхом под церковными сводами. Расписанные стены и потолки представляли
