она сказать свысока, сделав голос максимально грубым, но в её голосе всё ещё звенели остатки смеха, и это прозвучало скорее смущённо и неестественно, чем грозно. — Идите заниматься своими делами! Немедленно!
Слуги молча, не поднимая глаз, бросились врассыпную, словно спасаясь от внезапно обрушившейся бури. Цуй Хуа, всё ещё бледная, кинулась поправлять её растрепанную причёску, бормоча что-то несвязное о сквозняке, усталости и дурном влиянии осеннего воздуха на рассудок.
Снежа вздохнула, глядя на золотой лист, всё ещё зажатый в её ладони. Быть злой императорской дочерью оказалось гораздо сложнее, чем она думала. Особенно когда на душе вдруг становилось так легко и свободно, а под ногами так приятно хрустели опавшие листья, пахнущие домом.
* * *
Лу Синь ненавидел эту женщину. Это была не простая неприязнь или досада. Это была всепоглощающая, физическая ненависть, которая прожигала его изнутри, как раскаленный уголь. Он ненавидел ее до боли в сжатых челюстях, до дрожи в пальцах, сжимавших эфес меча, до самой смерти. Тан Лань. Это имя было выжжено в его памяти вместе с образом ее холодного, прекрасного лица.
Его отец был простым, но храбрым и преданным офицером гарнизонной службы. Был призван на одну из бесконечных, кровопролитных пограничных войн Императора Тан Цзяньюя, одержимого мечтой о расширении земель. Погиб героически, прикрывая отступление своего отряда. Но его смерть была лишь сухой строчкой в толстом донесении для императора, который даже не удосужился прочитать его до конца. Семье не выплатили положенной по закону компенсации, цинично сославшись на «тяжёлое положение казны» и «верховную жертву во имя империи». Лу Синь, тогда ещё мальчишка, остался с матерью в нищете и полном забвении. Вся его любовь, весь его хрупкий мир и смысл жизни были в матери — доброй, безмерно уставшей, но всегда улыбающейся женщине, которая растила его одна, работая до кровавых мозолей на руках, стирая белье богачам.
Повзрослев и пройдя через ад тренировок, Лу Синь смог благодаря силе и упорству устроиться в столичную стражу. Он был честен, немногословен и видел в этой службе не карьеру, а единственный способ защитить таких же простых, беззащитных людей, как он и его мать. Он верил в порядок и справедливость, пусть и в рамках этой жестокой системы.
Роковой день был ясным и солнечным. Его отряд был приставлен для охраны кортежа принцессы Тан Лань, которая возвращалась с загородного пикника. Повозки были богатыми, кони сытыми, охрана — бдительной.
На узкой, грязной улочке рыночного квартала, по которому пролегал путь, произошла внезапная суматоха. Испуганная лошадь какого-то мелкого торговца понесла, опрокинула лоток с фруктами, создав давку и панику. Мать Лу Синя как раз была там — она несла на рынок большой глиняный кувшин с дорогим кунжутным маслом, которое скопила и выменяла за несколько месяцев изнурительного труда, чтобы продать и купить сыну новые сапоги.
В этой внезапной давке, под крики и топот, её грубо столкнули с ног прямо под тяжелые, обитые железом колёса богатой, лакированной кареты Тан Лань.
Раздался ужасный, короткий, костяной хруст, на мгновение заглушивший все звуки рынка.
Всё замерло. Лу Синь, обезумев от ужаса, бросился сквозь строй оцепеневших стражников к месту происшествия. Он рухнул на колени, его руки в грубых перчатках скользнули по окровавленным камням. Он подбежал как раз в тот момент, когда занавеска на окне кареты откинулась, и из нее выглянула Тан Лань. Её лицо, обрамленное дорогим шелком, выражало не ужас, не сострадание, а лишь глубокое, брезгливое раздражение, словно она увидела на дороге дохлую крысу.
— Что за неловкая старуха бросилась под колёса? — её голос был холодным, чистым и ясным, без единой дрожи, идеально слышимым в наступившей тишине. Он резал слух, как лезвие. — Испачкала всю мою повозку этой… грязью. Уберите это немедленно. Не задерживайте меня, я промокла.
Она даже не спросила, жива ли женщина. Она не увидела в этой груде окровавленных лохмотьев человека. Она была мертва. И для принцессы это было лишь досадной помехой, испортившей её настроение и чистоту колёс её экипажа.
Лу Синь застыл на месте, сжимая в своей уже остывающей, маленькую, исхудавшую от работы руку матери. Он поднял голову и смотрел на прекрасное, бесстрастное, как у нефритовой богини, лицо принцессы, слышал её ледяные слова, не предназначенные для него, но вонзившиеся в него, как кинжалы. В этот момент в нём что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Горе от потери последнего родного человека, всего, что у него было, смешалось с яростной, всепоглощающей, слепой ненавистью к этой женщине, к системе, которая её породила, ко всему этому прогнившему, жестокому дому Тан.
Империя отняла у него отца. Теперь дочь Императора, его кровь и плоть, своим равнодушием отняла у него мать. И даже не удосужилась заметить этого, не увидела в нем сына погибшей женщины. Он был для нее пустым местом, частью неприятного пейзажа.
И тогда, на окровавленных камнях, держа за руку самое дорогое, что у него было, он дал себе клятву. Клятву мести. Страшной, неизбежной, единоличной мести.
Почему именно Тан Лань? Потому что она — живое, дышащее воплощение всего зла этой системы. Её хладнокровие, её брезгливость показали ему с предельной ясностью, что у этих людей нет сердца, нет совести, нет ничего человеческого. Их нельзя свергнуть, им нельзя доказать свою правоту словами. Их можно только уничтожить. С корнем. И он начнёт с той, чьё равнодушие стало для него последней каплей, переполнившей чашу терпения. Она, скорее всего, даже не помнит этого инцидента. Для неё это был всего лишь пустяк, мелкая неприятность в череде дней. Для него — это был конец света. И он устроит конец света для нее.
Примечание.
Тан Мэйлинь (кит. 谭美琳) — Прекрасная Нефритовая Нефритовая Орхидея
Лу Синь (кит. 鲁迅) — Простой и стремительный
Цуй Хуа (кит. 翠花) — Изумрудный Цветок.
Глава 4
…Тогда.
Воздух на рынке был густым и липким, пах спелыми фруктами, жареным мясом и потом. А потом в него врезался резкий, медный запах крови и сладковатый дух пролитого растительного масла. Его мать лежала на грязном, залитом нечистотами камне мостовой, её хрупкое, изможденное трудом тело было неестественно вывернуто, сломано тяжёлым, узорчатым колесом императорской кареты. И над этим всем, прорезая гул толпы, прозвучал тот самый голос. Ледяной, резкий, полный неподдельного раздражения, будто её побеспокоили из-за разлитого чая, а не из-за раздавленного человека:
«Что за старуха бросилась под колёса? Испачкала всю мою повозку. Уберите это немедленно.»
В тот миг мир для Лу Синя не просто перевернулся или рассыпался.
