и в психологии.
Конечно, некоторые теряли голову от ужаса битвы, но другие находили что-то большее, что помогало им выстоять. Мы руководствовались одним принципом. Его можно выразить так: сначала помоги товарищу, а потом думай о том, как выжить самому. Между нашими солдатами действительно существовали такие отношения».
Многие ветераны согласны с этим. «Мы часто вспоминали слова Суворова [основателя русской профессиональной армии в восемнадцатом веке], – говорит Иван Бурлаков, защитник сталинградского завода «Баррикады». – Сам погибай, а товарища выручай!»
Чтобы понять все это сегодня, необходимо воссоздать моральный дух защитников Сталинграда. Мережко говорит о нем так: «Среди наших войск царил особый дух, появившийся именно во время битвы. Смелость была ключевым словом для бойцов под командованием Чуйкова. Они гордились быть частью именно этой армии, голос чести заставлял солдат совершать невероятные подвиги. Заставить делать подобное их не смогли бы ни комиссары, ни кто-либо другой».
Мережко выделяет такой характерный момент: «Несмотря на жестокие бои, почти все раненые, доставленные на дальний берег Волги, после медицинского лечения просили вернуть их в Сталинград так быстро, как только возможно, даже при том, что их шансы выжить там были невероятно низки. Это был истинный дух Сталинграда – дух единства и товарищества. Очень сложно передать, что представлял собой город. Огонь свирепствовал на протяжении пятидесяти километров вдоль Волги. Везде были языки пламени, дым, постоянный грохот взрывов, бесконечные артиллерийские атаки. Огромные бомбы падали на Мамаев курган. От всего этого охватывал ужас. Нам не верилось, что мы продержимся. Но когда в нашей дивизии, в которой изначально было более семи тысяч солдат, осталось меньше нескольких сотен, мы уже сражались с врагом и за наших мертвых друзей».
Дух бойцов определяла крепчайшая дружба, а не бесконечные панегирики коммунистической системе. Мережко очень живо вспоминает об этом. Он признается: «Мне хочется говорить о том, что я видел, что повлияло на меня, в простых словах, так же, как это было в Сталинграде. Я осознал, что мои личные воспоминания не совпадают с официальной историей».
Анатолий Мережко – ключевое свидетельство
Мережко было всего двадцать, когда он воевал под Сталинградом. Он был молодым лейтенантом со сравнительно скудным боевым опытом. С чего началось его быстрое продвижение по службе?
По его воспоминаниям, маршал Крылов, начальник штаба 62-й армии, чья совместная работа с Чуйковым стала ключевым моментом в создании условий для победы в сражении, благоволил к Мережко.
Через много лет после войны Крылов приезжал в Сталинград и поднимался на Мамаев курган, определяющую возвышенность битвы, за которую боролись с таким ожесточением: «Долго стоял я на зеленеющей вешней травой вершине Мамаева кургана, вспоминая дорогих боевых товарищей – и мертвых, и живых. И заново радовался в душе за тех, кому посчастливилось дойти от Волги до Берлина или других победных рубежей. За нашего командарма Василия Ивановича Чуйкова, за доблестных сталинградских комдивов Людникова, Родимцева, Смехотворова, за лихого танкиста Вайнруба, за снайпера Зайцева, метко бившего фашистов и на немецкой земле, за самоотверженных моих помощников в армейском штабе Калякина, Велькина, Мережко».
Крылов вспоминает появление Мережко в штабе 62-й армии: «Так предстал предо мною в один из трудных октябрьских дней старший лейтенант Анатолий Мережко – небольшого роста, худенький, с медалью «За отвагу» на пропотевшей и пропыленной гимнастерке. Медаль он заслужил в боях у Дона, командуя пулеметной ротой курсантского полка. А в штаб армии был взят совсем недавно («Штабной подготовки почти не имеет, но общевойсковая хорошая, и человек развитый, смышленый», – отозвался тогда о нем Елисеев) и мне докладывал впервые. Не помню, на какой участок обороны, в какую дивизию он посылался. Запомнилось, однако, с какой уверенностью излагал он установленные им факты, детали обстановки. Чувствовалось, что за точность своего доклада двадцатилетний лейтенант готов отвечать головой. А чего стоило в тот день выяснить подробно положение дел на многих участках фронта, да и донести добытые сведения до КП, я знал. И как-то сразу поверилось в нового, самого молодого работника оперативного отдела, в то, что и он под стать другим, уже испытанным. Не время было давать волю чувствам, и я не обнял, не расцеловал этого отважного парня. Просто пожал ему руку, налил немного водки из припрятанной для особых случаев бутылки, дал бутерброд из своего завтрака: «Подкрепись вот, и разрешаю два часа поспать. Скоро, наверное, опять понадобишься…»
Анатолий Григорьевич Мережко стал в дальнейшем одним из лучших офицеров штаба. Менее чем через год он был уже армейским направленцем по стрелковому корпусу, а ныне – штабной работник крупного масштаба, давно уже генерал».
Вскоре получилось так, что Крылов невольно дал прозвище своему молодому офицеру. Когда Мережко возвращался с разведывательным отчетом, неподалеку от него взорвалась бомба. Легко раненный, но весь в крови и в состоянии шока, спотыкаясь, он прошел на командный пункт и начал докладывать. Но каждый раз, когда он начинал, его голос срывался в визг или неразборчивый хрип. Битва была в самом разгаре, ситуация складывалась критическая, и Крылов сделал жест, приказывавший Мережко остановиться. «Лейтенант, – сказал он хмуро. – Я вижу, в чем проблема, хватит мне ее объяснять, хватит петь!» Среди офицеров объединенного штаба 62-й армии сначала повисла удивленная тишина, а потом покатился хохот. «С тех пор, – вспоминает Мережко, – меня прозвали Певцом».
Руководство: человеческий фактор
В Сталинграде царил хаос, и многие знаменитые эпизоды битвы были воссозданы лишь годы спустя. Однако положение Мережко позволяло ему видеть работу армейского командования, как дивизионного уровня, так и командного пункта, а также то, какое впечатление она производила на солдат на передовой. Он чувствовал, что дух защитников города возрастает с развитием битвы. Именно этот дух и стал движущей силой их невероятной победы. Его первоисточником, убежден Мережко, стали исключительная храбрость и вера в себя армейских военачальников.
Здесь нет противоречия со сказанным ранее. В доказательство приведем интересный пример. Военный журналист Василий Гроссман был проницательным комментатором, находившимся в городе основную часть битвы. Но Гроссман, чрезвычайно разочарованный в советском режиме, дистанцирует рядовых солдат от их военачальников, веря, что простые бойцы нашли волю к сопротивлению исключительно внутри себя.
Как результат, он абсолютно не понял один из самых драматичных эпизодов битвы, когда в начале октября 1942-го немцы подожгли баки нефтехранилища выше КП Чуйкова. Русские думали, что они пусты, и ошиблись. В своем романе-эпопее «Жизнь и судьба» Гроссман так описывает этот момент: «Казалось, не было уже возможности выбраться живым из этого текучего огня. Огонь гудел, с треском отрываясь от нефти, заполнявшей ямы и воронки,
