день могла рассказывать об этом доме, отсюда и взялась идея сделать слайд-шоу. Может, самое время спросить об обоях? Хотя логичнее сначала поговорить о людях и…
И снова их разговор прервали: это были резкие короткие гудки, – мужчина похлопал себя по ноге.
– Черт, – сказал он. – Простите. – В секунду его лицо осветилось голубым светом экрана. Свободной рукой он водил по волосам, и она смотрела, завороженная. У него были красивые волосы, о чем она не собиралась сообщать ему вслух.
– Надо бежать, – добавил он. – Похоже, другой золотой час ждет.
– Ясно. – Нора вдруг разволновалась. Она не успела сказать, что была знакома с Донни. Не успела задать столько вопросов: самый главный – что он знает о доме, ну и, конечно, его имя. И не успела ответить на его вопрос, казавшийся важнее всех.
Ей не просто нравилось. Она любила этот дом.
– Постойте, – начала она в порыве сказать одну эту вещь, пока золотой час не закончился.
Однако он ее не услышал. Мужчина уже подходил к двери.
Прежде чем зайти внутрь, он взглянул на нее, бликуя очками.
– Увидимся, – сказал он.
Однако не дождался ответа и на этот раз.
Глава 2
Итак, ответ он знал с самого начала.
Это место не может понравиться.
Во-первых, тут пахло. Не то чтобы ужасно, будем честны, но вряд ли кому-то понравится, если каждый день дома его будет встречать этот запах. Все равно что сунуть голову в плесневелый ящик. Внутри будут лишь пыльные плюшевые зайчики и, может, горстка ржавых монет.
Во-вторых, лампы. Как и любому, кто большую часть своих дней (и даже ночей) проводил под тоскливыми флуоресцентными лампами больницы, Уиллу нравились старые добрые лампы накаливания или же современные светодиоды. Что ему не нравилось, так это бронзовая люстра – и так висевшая довольно низко, еще и со звенящими стеклянными висюльками, – о которую он постоянно бился головой в коридоре, и тоже бронзовые бра, пухлощекие херувимчики, которые как бы наблюдали за ним, пока он шел по коридору.
Кстати, о коридоре: обои. Они были… золотыми или некогда золотыми, а в свете люстры (опасной) и бра (жутких) их оттенок казался не шикарным металлик, а выцветшим горчичным. Примерно каждые двадцать сантиметров текстура менялась, Уилл провел ладонью по обоям и подумал: «Быть не может».
Но так и оказалось. Они бархатные. Полосатые бархатные обои.
Кому такое понравится?
«Быть не может», – снова подумал он, но в этот раз не про обои.
«Быть не может, что это она».
Та девушка на балконе шестнадцать лет назад и женщина, с которой он познакомился утром. Этого… просто не может быть.
Она ведь так сказала, в конце концов, то есть почти что сказала. Она переехала сюда в прошлом году.
Очевиднее и быть не может.
Это не она.
Только… что-то в ней было. В ее голосе, когда она произнесла: «Привет», – в ее смехе, в хвостике, который упал ей на плечо во время их разговора. Что-то было в том, как она выглядела, стоя на балконе, пусть далеко и в кромешной тьме. Что-то было в том, как сердце его подпрыгнуло, словно икнув, когда он ее увидел.
Но нельзя было об этом думать.
– Могу я, эм?..
Мысли его прервал чей-то голос. Уилл опомнился: девушка-бариста вежливо ждала, когда он отдаст ей свою многоразовую кружку для кофе. Она понимающе улыбнулась, привыкшая к персоналу со всех уголков больницы, которые приходят к ней за очередной спасительной дозой, пытаясь прийти в себя после всего, что этой дозы потребовало.
– Да, прости, Джанин, – ответил Уилл, протягивая кружку. – Я буду как всегда и внутривенно, если есть, – добавил он, что было плохой шуткой наподобие бытующей в кофейне: «Кто любит погорячее?» – но на большее он был не способен в данных обстоятельствах, а именно: он не спал с трех утра, за четыре часа в больнице он принял двадцать пациентов, а еще из головы у него не выходила девушка на балконе.
Нет, не девушка. Не мог он стоять тут и думать о девушке.
Лучше думать о квартире.
Уилл прошел к концу стойки в ожидании заказа, пытаясь сосредоточиться на важном, по крайней мере, пока ему не поступил очередной вызов.
Так, квартира, хорошо. Ее надо освободить. Чем скорее, тем лучше.
То есть за год.
«Вот же гребаный Донни».
После звонка нотариуса на прошлой неделе он частенько повторял про себя эту фразу. К тому моменту Донни был мертв, судя по всему, уже несколько дней, и Уилл старался принять новости о смерти дяди так, как тот заслуживал: ровно, с отрешенностью человека, который постоянно сталкивается со смертью. В конце концов, он какое отношение имеет к смерти Донни? Никакого, вот что, – вот это он пытался донести до нотариуса.
Но, как выяснилось, когда ты единственный наследник и распорядитель недвижимостью так называемого дяди, отношение имеешь самое непосредственное. А поскольку эта недвижимость еще и связана с жалким, пассивно-агрессивным, связывающим по рукам и ногам завещанием и последней волей человека, отношение к ней иметь придется еще долго.
Год до того, когда он сможет продать квартиру. Год зловонных коридоров, злополучных бра и горчичных обоев.
«Год с девушкой на балконе», – подумал Уилл и тут же сжал челюсти.
«Уилл, сосредоточься!»
– Ваш кофе, доктор Стерлинг, – сказала Джанин, спасая его от самого себя.
В любой другой день он бы ее поправил. «Можете звать меня Уилл», – сказал бы он, как всегда, потому что и через шесть лет после окончания меда ему не сильно нравилось, когда его называли доктором за пределами больницы, а порой и в ней, – когда он думал, что это важно, когда думал, что пациенту так лучше, он представлялся только своим именем.
Но сегодня… Сегодня он лишь улыбнулся и поблагодарил ее. Сегодня он бы весь день слушал «доктор Стерлинг» в свой адрес, если это поможет собраться с мыслями, если поможет держать необходимую дистанцию – между мужчиной, каким он был здесь, в кафетерии больницы, и мальчиком, которым чувствовал себя сегодня утром. Сначала – когда вошел в загроможденную, затхлую квартиру, где не был шестнадцать лет.
А затем – когда вышел в темный прохладный воздух на балкон и увидел, что сверху на него смотрит девушка.
Он по-настоящему нервничал.
– Вот же гребаный Донни, – пробурчал он себе под нос.
– Кто такой Донни? – послышалось сзади, и Уилл на миг прикрыл глаза.
Ну конечно. Конечно же, это был самый нервирующий человек на всю больницу.
– Доброе утро, доктор Авраам, – сказал он, чуток ненавидя себя за
