— Наоборот, ваше превосходительство, нападающей стороной был я сам, — хихикнул Понте и, дождавшись, когда Никур сел, пристроился на краешке кресла. — Мы с Аболом должны были выследить на Взморье женщину, которая направлялась на явку с одним из руководителей коммунистической организации. У нас были точные сведения, что она везет весьма ценные материалы, чуть ли не инструкции Центрального Комитета. Господин Штиглиц[8] поручил нам каким угодно способом достать эти материалы…
— Вы их достали? — резко перебил его Никур. Лицо его приняло жесткое выражение: разговор перешел на деловую почву.
— Мы бы их достали, ваше превосходительство. Бумаги были почти в наших руках, если бы к нам не прицепился какой-то идиот. Женщину мы нашли на дюнах; она, видимо, дожидалась условленного часа. Тогда мы притворились пьяными. Я подсел к ней и стал ее ощупывать. Бумаги были спрятаны у нее на груди. Только я изловчился вытащить их, как вдруг подлетает этот молодчик и принимается читать мораль. Но этим дело не кончилось, ваше превосходительство: парень полез драться. Хорошо еще — место безлюдное, а то бы сбежалась публика.
— И вы вдвоем не справились с этим фруктом? Так?
— Ваше превосходительство, у этого фрукта оказались здоровые кулаки, — заторопился Понте. — Но мы его в конце концов уняли. Беда только в том, что за это время женщина скрылась со всеми материалами и мы не могли напасть на ее след.
Никур только звучно сплюнул в большую плевательницу, вытер губы и ничего не выражающим свинцовым взглядом уставился на Понте.
— Больше вам нечего докладывать, господин Понте?
Понте невольно выпрямился в кресле.
— Ваше превосходительство, у меня имеется интересный материалец о настроениях среди художников.
— Говорите, — равнодушно проронил Никур. Будто невзначай, он взял карандаш, раскрыл лежавший перед ним блокнот и стал чертить какие-то завитушки. Но Понте знал, что теперь каждое его слово будет записано.
— В то же воскресенье художник Прамниек праздновал день рождения. За пирушкой он весьма непочтительно высказывался о вожде и вообще о нашем государственном строе. Мы давно уже стараемся выяснить, не связан ли он с какой-нибудь подпольной организацией. Впрочем, весьма возможно, что это обычная болтовня недовольного интеллигента. Наш осведомитель рассчитывает в скором времени выяснить этот вопрос, он получил кое-какие дополнительные сведения. Кроме того, могу сообщить вам, ваше превосходительство, что в числе гостей оказался и тот самый тип, которого мы отколотили на дюнах. Зовут его Карл Жубур.
— Следите за ним. Вполне возможно, что он и должен был получить материалы от той женщины.
Замешательство, изобразившееся на лице Понте, показывало, что эта мысль не приходила ему в голову. «Ну, хватка! Недаром столько лет был шпиком!»
— Совершенно верно, ваше превосходительство. С Жубура мы теперь глаз не спустим.
— И много народу было у Прамниека?
— Восемь человек, считая и его самого с женой.
— Значит, вы говорите, непочтительно отзывался о президенте?
— В самых недопустимых выражениях. Анекдоты, двусмысленные намеки…
— Если мы наложим на Прамниека денежный штраф, не повредит это нашему агенту, не вызовет нежелательных подозрений? — спросил Никур, продолжая чертить в блокноте какие-то фигурки.
— О, будьте покойны, ваше превосходительство, в этих кругах он свой человек и стоит вне всяких подозрений. Он сам такого наговорит, что никто и не подумает.
— Хорошо. Прамниека придется наказать на пятьсот латов. Вам и осведомителю — обычный агентурный процент.
— Благодарю вас, ваше превосходительство. — Понте почтительно нагнул голову. После этого он стал передавать содержание разговоров, подслушанных им за неделю в кафе и трамваях. По большей части это было бессильное брюзжание интеллигентных обывателей. Но во всех этих разговорах больше всего доставалось самому «вождю» и Никуру.
— Редактор Саусум охарактеризовал политику вождя как гигантский блеф и рекорд лицемерия. Так и сказал, ваше превосходительство. И это еще не все. Позор, говорит, латышскому народу, как он еще терпит этих политических шутов! Дальше. Директор средней школы Аузинь в разговоре с учителем истории сказал, что Ульма… что вождь фальсифицирует историю, заказывает историкам костюмы на свою мерку. Он-де не будет удивлен, если в один прекрасный день президент объявит себя королем и прикажет архиепископу Гринбергу возложить на его голову корону. Раз вступил-де на путь узурпации, то пойдет по нему до конца. А вас, ваше превосходительство, будто бы объявят наследным принцем, потому что вождю рассчитывать на потомство не приходится. Тут он намекнул на его… гм-гм… особенности…
Никур чуть заметно усмехнулся. Как ни презирают, как ни ненавидят его враги, а все-таки признают его самой крупной после президента фигурой в Латвии. «Наследный принц… Что же, недурно сказано, право, недурно». Он занес в свой блокнот:
«Наложить штраф на редактора Саусума — 2000 латов».
«Директора средней школы Аузиня — уволить».
Затем поднялся и протянул руку Понте.
— Через неделю, господин Понте, и в это же время. Продолжайте наблюдать за Прамниеком и Жубуром. Завтра зайдите к моему секретарю, он выдаст вам чек на Латвийский банк. До свидания.
Бывший шпик высшего ранга проводил младшего собрата по профессии до дверей. «Этот далеко пойдет, хотя он еще только начинает карьеру. Все данные налицо. Нет, это недурно сказано — „наследный принц“. Ха-ха-ха! Бедняга президент: приличия ради не мешало бы его поженить. Тогда, может быть, прекратятся разговорчики о его особенностях. А впрочем, что тут плохого? Болтают-то ведь не обо мне. Смеются не надо мной. Надо мной не смеются, меня ненавидят».
Часы показывали без четверти восемь. Никур позвонил в гараж и приказал подать машину.
7После свидания с Никуром Понте поспешил окончить свой трудовой день. Забежал на полчасика в офицерский клуб, выпил у стойки бутылочку пива и тут же принял двоих осведомителей — капитана и старшего лейтенанта административной службы. Сведения были не особенно интересные, Понте не счел даже нужным браться за блокнот.
Из офицерского клуба он ринулся в ресторан «Эспланада». Снова кружка пива, снова осведомитель.
Следующей станцией был погребок гостиницы «Рим». Там Понте задержался подольше. Официант-осведомитель сообщил любопытные сведения об одном доценте консерватории, который накануне кутил здесь с оперными артистами. Разговор зашел о крупной карточной игре, которая чуть ли не каждый вечер шла у военного министра и успела получить широкую огласку. Доцент высказал предположение, что «вождь» побаивается министра, за которым стояло большинство офицерства, и потому позволяет ему хапать из казны изрядные куши на покрытие проигрышей и пьянки: за кутежами и картами некогда думать о свержении президента и тому подобных вещах, оно и Ульманису спокойнее.
Из погребка Понте пошел в кафе «Опера». Прикрывшись газетой, он курил папиросу за папиросой, отхлебывал из стакана остывший кофе и все прислушивался, прислушивался. Он ничем не брезговал, все ему шло на потребу — и альковные тайны, и слухи о новейших хитроумных методах валютной контрабанды, и болтовня о последних приобретениях «вождя» в Швеции и Швейцарии.
Незадолго до закрытия кафе к Понте подсел молодой немецкий писатель, политический эмигрант Эрих Гартман. Бывший социал-демократ, он еще в 1933 году бежал от преследования гитлеровцев. В Латвии он нашел гостеприимный прием и покровительство в кругах, резиденцией которых был Народный дом на Рыцарской улице[9]. Но для Понте не было тайной, что эта жертва гитлеровского режима, что-то уж слишком быстро овладевшая латышским языком, начала свой скорбный эмигрантский путь с благословения Геббельса и Риббентропа и щедро делилась своими впечатлениями и наблюдениями с немецким послом и Штиглицем.
Понте получил от Гартмана информацию о тайных собраниях бывших депутатов сейма в районе Межа-парка, на которых если и не обсуждали планов государственного переворота, — слишком жидка была эта публика для таких замыслов, — зато президента и Никура буквально смешивали с грязью. Бывшие депутаты, которым «вождь» ежемесячно выплачивал по четыреста латов отступного, ломали головы над составлением петиций правительствам некоторых западноевропейских государств, — петиций, преисполненных сетований по поводу того, что в Латвии нет парламента, что правительство не утверждено народными представителями, — и рекомендаций не поддерживать с таким незаконным правительством дипломатических связей.
— Мерси, дружище, — сказал Понте, выслушав Гартмана. — Если узнаю что-нибудь новенькое насчет немецких эмигрантов, я тебя не забуду.
