Читаем без скачивания Собрание сочинений. Т. 3. Буря - Вилис Лацис

— Мы так и делаем, голубушка, — сказал Каулен. — Немало этих горлопанов и торф роют и чинят дороги, это куда выгоднее, чем держать их в тюрьмах. Изрядное количество рабочих рук требуется и для крестьянских хозяйств, я разумею крупные хозяйства, владельцы которых айзсарги[10], члены волостных правлений — служат в сберегательных кассах или сельскохозяйственных обществах. Нельзя же с них требовать, чтобы они сами и пахали и косили. А если мы всех недовольных рассуем по тюрьмам, кому же тогда работать? — Каулен притворно недоумевающе развел руками.

Все рассмеялись.

— Дальше. Дети таких вот крепких хозяев со временем тоже станут айзсаргами. Это оплот государства, наша опора. Как же они подготовятся к этой роли, если ничего не будут знать, кроме работы в поле или в хлеву? Нет, без батраков им нельзя. И вождь поступает в высшей степени дальновидно, не позволяя повышать оплату батрацкого труда. Вот вам прожиточный минимум, а больше — ни-ни.

— Тем более, — проблеял нежным тенорком поэт Раса, — тем более, что повышение заработной платы чревато опасными последствиями. Батраки тогда захотели бы давать образование своим детям. И вот представьте себе нашествие этой, прошу прощения у дам, пропахшей навозом интеллигенции.

Мелнудрис на мгновение оторвался от своей тарелки.

— Что там ни говорят, — промямлил он, не переставая жевать, — в государственных учреждениях должны сидеть дети землевладельцев, их и надо учить.

Заговорил Никур, и за столом сразу воцарилась тишина.

— Вы, господа литераторы, давно бы должны были извлечь из этого урок и начать писать романы и разные там поэмы о благотворном значении физического труда. А вам это редко приходит в голову. Нам надо, чтобы хозяин-патриарх был окружен в глазах народа ореолом. Нам надо и в большом и в малом возвышать авторитет хозяина. Каждый работодатель — вождь своих рабочих или служащих. Учите почитать его, любить его сыновней любовью. Заткните рты коммунистам, чтобы нам не слышать больше таких слов, как «кровопийца», «эксплуатация», «борьба», «протест». Пишите о единстве и содружестве всех классов, пишите о том, что мир — благоденствие, вражда — разорение. Древние традиции латышского крестьянского двора должны возродиться в современных условиях. Если мы этого не добьемся, нас будут не только ругать в глаза, нас скоро забросают камнями. В своем кругу мы можем говорить откровенно. Борьба идет ожесточенная, не на жизнь, а на смерть. Рабочие не хотят работать за два лата в день, но, если мы станем платить им больше, у нас не будет капиталов, мы не сможем удовлетворять высшие культурные потребности, которые вытекают из нашего общественного положения. И не забывайте, что они хотят лишить нас этого положения. Дешевая и послушная рабочая сила — вот основа нашего благополучия.

Алкснис самодовольно улыбнулся.

— Именно этими идеями проникнуты все мои скромные творения…

— Позвольте напомнить вам, господин министр, что последняя моя пьеса, написанная по вашему совету, — перебил его Мелнудрис, — была встречена весьма одобрительно. Ее ставят во всех волостях.

— Знаю, знаю, — остановил его мановением руки Никур. — Недаром же вы получили премию Культурного фонда — и вы и ваша супруга — за сборник стихов. Мы умеем вознаграждать по заслугам.

— Кто же будет отрицать это, ваше превосходительство! — И Мелнудрис так низко нагнул голову, что его седеющие патлы почти коснулись салата. — Но некоторые не могут примириться с тем, что мы с женой каждый год удостаиваемся государственной награды. Если бы еще я не состоял членом комиссии по распределению премий, а то по всем кафе только и разговоров: «Что ни год — или себе, или жене».

— А кого же нам посадить в эту комиссию? — закричал Каулен. — Кого-нибудь из этих зубоскалов и ворчунов? Или из Совдепии выписать?

Подали новое блюдо.

— Что с покупкой дома? — тихо спросил Никур министра Пауту. — Купчую уже подписали?

— Надеюсь еще выторговать тридцать тысяч, — так же тихо ответил Паута. — Больше двухсот тысяч не стоит давать. Только двадцать квартир, и район отдаленный.

— Советую поспешить, иначе Беньямин из-под носа выхватит. С тех пор как вошел в силу закон о запрещении вывоза валюты, старик не знает, куда деньги девать, и скупает подряд все дома. Мне недавно его сын говорил, что он опять нацеливается на какой-то завидный объект.

— Вот как? Ну, тогда надо поторапливаться.

За пять лет пребывания на посту министра Пауга приобрел только один дом, и тот на имя жены. Он заметно отставал от других членов кабинета, у которых было уже по нескольку доходных домов в Риге, были большие имения и дачи, не говоря уж об акциях солидных предприятий. Впрочем, объяснялось это отнюдь не бескорыстием министра, — изрядная доля его доходов уходила на жену-француженку. Одни поездки на Ривьеру чего ему стоили, а там еще бесконечные приемы, парижские туалеты…

Медленно поднимались из-за стола отяжелевшие гости. Дамы удалились в будуар хозяйки — попудриться, обсудить очередные скандальные новости. Алкснис, с нетерпением ожидавший этого момента, чтобы рассказать несколько пикантных анекдотов (в качестве историка он хранил в памяти неистощимый запас их), удобно развалился в глубоком кожаном кресле, закурил сигару — и полился поток скабрезностей, прерываемый только одышливым кашлем, от которого шея романиста становилась совершенно сизой. Особенно восторгался его остроумием Раса, — после каждой непристойности его жиденькое тельце подпрыгивало в кресле, а улыбающееся личико покрывалось сетью мелких морщинок. Один Никур не мог забыть об отсутствии жены консула. «Надо будет позвонить в главное лесничество Радзиню, пусть организует охоту дня на два, на три. Амазоночка не откажется, а мужа можно услать в кратковременную заграничную командировку».

Мужчины направились к карточному столу. Только Мелнудрис из скупости воздерживался от игры; Раса предпочел провести остаток вечера возле госпожи Пауги. Оба остались довольны друг другом: по крайней мере досыта наговорились на классическом жаргоне парижских кабачков.

Вначале ставки были небольшими, но стоило игрокам войти в азарт, как в банке появились сотенные. Больше всех везло Алкснису. Он загреб один за другим три банка, в общей сложности около шестисот латов, как вдруг начавшийся сердечный припадок заставил его выйти из игры. Впрочем, партнеры давно уже разгадали тайну этих припадков: не так давно Алкснис купил где-то в Видземе большой участок земли и отстраивал на берегу озера уютную дачку.

Никур с Паугой и Кауленом играли до двух часов ночи. Пауга потерял тысячу двести латов, которые целиком достались Никуру. Но и выигрыш не поднял испорченного настроения. Что это за деньги, если один телефонный звонок к какому-нибудь оптовику, ожидавшему крупных неприятностей из-за нескольких тюков контрабандных кружев, приводит к более ощутимым результатам! Нет, он уже пресыщен, интересовать его могут только солидные дела.

«Наследный принц, наследный принц», — меланхолически мурлыкал он, садясь в машину.

В воскресенье Андрей Силениек, встав на заре, вывел за ворота велосипед, прикрепил к его раме небольшую корзиночку, в какие обычно собирают ягоды или грибы, и направился за город по Видземскому шоссе.

Миновав Баложскую корчму, он заметил у обочины девушку с корзинкой в руках и тотчас соскочил с велосипеда.

— Доброе утро. Много боровиков набрали?

— Пока только три, — ответила девушка, пристально взглянув на него, — вы будете четвертым.

— Лесника не заметили? — вполголоса спросил Силениек.

— Минут пятнадцать тому назад прошел один в сторону Ропажей, но он свернул влево от шоссе, — так же тихо ответила девушка.

— Частный?

— Нет, казенный. Старший надзиратель.

— Значит, можно приступать к сбору грибов.

Закуривая папиросу, Силениек незаметно огляделся. Кругом не видно было ни души.

— Я пойду к грибным местам, Айя, а когда подойдет Крам, можешь присоединиться к нему. Мы должны обернуться за час. Скоро здесь начнет шататься разная публика.

— Хорошо, Андрей. — Она кивнула ему вслед.

Силениек перетащил велосипед через канаву и углубился в лес. Ночью прошел дождь, и устилавший землю мох искрился миллионами мельчайших капель. Солнце едва поднялось: торжественно и тихо было в этот час под громадными величавыми соснами. По их красноватым стволам бегали какие-то бойкие серые птички. Выпорхнул из чащи черный дятел, пронесся в неровном полете через вырубку, и птички, мгновенно собравшись в стайку, скрылись вслед за ним.

Силениек вел велосипед, выбирая такие места, где бы он не оставлял следов, а где был влажный песок — нес его на руках. Полной грудью вдыхал он благоуханный воздух соснового бора. Растянуться бы на устланном хвоей, нагретом солнцем скате пригорка, покусывать стебелек метлицы и глядеть, глядеть в густую синеву, на крутые снежно-белые облака, застывшие над макушками сосен. А эти птичьи голоса! С какой силой напоминают они детство — вот такое же утро, поросшие ивняком берега тихой речушки, стадо коров и овец и старого, верного Дуксика, бодро перебирающего кривыми лапами рядом с пастушком Андреем!