Эти мысли не добавляют ясности в сознание, и, сделав еще несколько бесцельных кругов, я валюсь без сил обратно на диванчик. Он ужасно неудобный, кожаный, с высокой массивной спинкой с полочкой наверху и жесткими деревянными, тоже обитыми кожей подлокотниками. Но я к нему так привыкла. Я столько ночей на нем провела, когда бабушка болела.
И теперь меня моментально морит. Сказывается усталость за смену, недосып, нервы.
Я решаю, что утром просто не открою дверь этим мерзавцам. А, если будут ломиться, сразу вызову милицию. Должны же они среагировать? А еще я решаю позвонить на станцию и попросить, чтоб за мной заехал водитель на машине скорой. И вообще, вполне можно договориться, чтоб какое-то время меня привозили и увозили… Я думаю о том, что коллеги вполне могут меня поддержать, если все рассказать. И, таким образом, удастся оттянуть время немного. А потом… Ну, мало ли, что потом может произойти? Может, все же милиция… Должна же быть на них какая-то управа?
С этими мыслями я засыпаю.
Только для того, чтоб утром опять проснуться от резкого дверного звонка.
7. Примерно двадцать лет назад
Резкий звонок будит, опять теряю понимание, сплю я или уже нет, подпрыгиваю. Вчерашнее вечернее происшествие кажется теперь сном. Кошмаром. Словно насмотрелась, скажем, «Человек и закон» или Доренко перед сном… Опять звонят.
Вздрагиваю, сердце бьется заполошно.
Тихонько, на цыпочках, подкрадываюсь к двери, смотрю в глазок. И каменею.
Они. Двое. Те, что приходили.
В ужасе закрываю рот ладонью, чтоб ни звука, ни всхлипа. Замираю, боясь пошевелиться. Паркет старый и скрипит. И дверь не сказать, чтоб надежная. Обычная деревянная.
Сюда добралась беззвучно, а вот что теперь делать? Они просто так не уйдут же… Или уйдут?
Но следующий длительный звонок и потом стук в дверь лишают меня иллюзий.
Не уйдут.
— Эй, коза, открывай давай! — голос высокого. Грубый и веселый.
Им весело. Они развлекаются. Они наверняка знают, что я здесь, затаилась, как мышка, под дверью, и потешаются надо мной.
Твари! Какие твари!
Я сухо сглатываю, стараюсь не шевелиться. И опять вздрагиваю, потому что в дверь стучат. И, похоже, все, что было до этого, просто мягкая разминка.
Потому что дверь реально трясется. Так, что на меня от косяков штукатурка сыплется.
Я, уже не скрываясь, бегу к телефону, чтоб набрать милицию.
Дверь еще какое-то время продержится. Может, успеют раньше приехать?
Но пробиться через длинные гудки нереально.
Я с остервенением сбрасываю, набираю опять, слыша, как все сильнее долбят эти твари в дверь. Как кричат. Ругаются.
И, хоть не верю в Бога, молюсь, чтоб кто-то из соседей вызвал милицию. Чтоб кому-то это удалось.
Меня переполняет ужас. Такой ужас!
Так страшно, наверно, никогда не было. И даже проскальзывает малодушная мысль, открыть дверь. И договориться. Взять деньги… Но мысль именно что проскальзывает и тут же изгоняется. И здесь дело даже не в том, что я такая смелая. Нет. Просто отчетливо понимаю, что поезд ушел. Никто не будет со мной теперь разговаривать. Никто не будет платить. Зачем? Если можно просто забрать? И то, что я открою дверь, смирюсь, не поможет. Ничего не изменит.
Итог один для меня. И, наверно, просто смерть будет гораздо предпочтительней. Желанней.
Бандиты бьют в дверь, кажется, уже и ногами. А я набираю милицию.
Что мне еще остается?
И вдруг потом все затихает.
Я не верю даже в первое мгновение. Почему-то мысль сразу о том, что каким-то образом открыли дверь, вошли. А я просто не слышала. Ну, или с ума сошла от ужаса. Хотя это вряд ли. У меня все же психика устойчивая. Профессия обязывает.
Я замираю. Осторожно кладу трубку. Прислушиваюсь.
Неужели??? Неужели ушли???
Но радость от осознания даже не успевает пройтись блаженной волной по сердцу, как слышу резкий щелчок входной двери.
Открытой.
Я бегу из коридора на кухню, отчего-то решив сопротивляться по-взрослому, но меня перехватывают. Шутя. Поднимают в воздух и швыряют практически через всю комнату на диван.
От удара о жесткую поверхность я на мгновение словно сознание теряю, такая чернь перед глазами, и гул в ушах.
Хватаю воздух ртом, сжимаюсь на сиденье.
Вот и все, Оля.
Вот и все.
Меня резко вздергивают за шиворот кофты, сажают на диван, бьют по щеке. Больно, очень. Но понятно, что не в полную силу. Так, чтоб в себя просто пришла.
— Ну чего, Ольга Викторовна, — глумливо интересуется высокий, присаживаясь передо мной на стул, — будем документы подписывать?
Взгляд у него такой страшный, что я очень сильно хочу ответить «да». Очень.
Но смотрю на него пристально. И отрицательно мотаю головой.
Пошел к черту, тварь!
— Наглая, — он усмехается, кивая на меня своему приятелю.
Потом смотрит какое-то время молча, изучает. Словно мясник, разделывает, от костей отделяет мясо.
Поворачивается к другому бандиту.
И тот без слов встает и отвешивает мне уже полноценную оплеуху, от которой мотается голова и мгновенно темнеет в глазах. Я чувствую сквозь звон в ушах, что на лице что-то мокрое, облизываю. Металл. Губу разбил. Хочется сплюнуть, но это квартира моего прадедушки. Поэтому только если в рожу твари.
Я поднимаю взгляд на того, кто меня ударил, и плюю ему в лицо. Он как раз наклоняется, видно, чтоб получше рассмотреть дело рук своих, поэтому получается у меня прямо душевно. Хорошо получается.
Он отшатывается, машинально проводит ладонью по лицу. А затем матерится сквозь зубы и бьет меня уже кулаком. Здоровенным. Тяжелым. В живот.
У меня мгновенно вышибает дух, и на диван я валюсь уже практически без сознания, странно для такой ситуации находя силы удивиться крепости своего организма. Мне кажется, даже здоровый мужик после подобного удара умер бы, а я даже толком в обморок не упала…
И очень жаль, что не упала. Не хочу дальше ощущать ничего, что будет происходить с моим телом. Не хочу.
Я даже не вижу, чувствую надвигающуюся на меня массивную фигуру бандита, его грубые руки на себе, и очень сильно хочу потерять сознание.
Не видеть и не слышать.
Но так не происходит. Может, потому что не верю в Бога? Потому меня никто не слышит? Но в любом случае, уже поздно начинать.
А через мгновение слышу грохот. Странный, словно сквозь вату в голове. Руки на моем теле исчезают, и я бездумной куклой валюсь на дедушкин жесткий диван. И какое-то время лежу, закрыв глаза, и слыша только странную возню, мат, хрипы. Жуткие звуки. Словно умерла уже. И в аду теперь. Слышу, как грешники стонут и хрипят. И вот удивительные у меня ассоциации для неверующего человека! Не надо было Алигьери увлекаться…
Грешники стонут вполне членораздельно.
Мат. Грубый, такой грубый, я такого и не слышала никогда, хотя мне кажется, что нигде так не ругаются, как в медицине.
Хрипы. Ужасные. Словно человек мучается сильно, словно легкие выхаркивает.
Мольбы. Да, тоже понятно, что грешники молят, раскаиваются.
Но странное раскаяние.
— Ты че! Да ты знаешь, под кем мы? Да ты… Ох… Кто? Какой, нахер, Сухой? Под кем ты?
— Под кем??? Сухой… Сухой, погоди! Ну погоди! Ну мы же не знали, Сухой! Аааааа…
Вой.
Дикий, бессмысленный. Словно режут грешника по-живому.
А потом тишина.
Странный разговор, спокойный уже, деловитый такой, топот ног, звук волочения чего-то тяжелого…
И легкое касание к моему многострадальному лицу.
Мне надо открыть глаза. Надо. Но не могу. Просто нет сил это сделать.
— Шипучка… Шипучка… Олька…
Голос знакомый. Тихий, взволнованный.
Пальцы, аккуратные, гладят по лицу, бровь очерчивают, волосы со лба убирают.
Я открываю глаза.
Олег. Тот самый, который не-Вещий. Который довез меня вчера до дома, и, как я думала, навел на квартиру своих друзей.
Он сидит возле дивана на полу, смотрит на меня серьезно и обеспокоенно:
