— Ххх… Хорошо… — я торопливо отступаю назад, уберегаясь от этого взгляда, — я … Сейчас.
Иду на кухню, наливаю чайник, ставлю на плиту. Открываю холодильник, прикидывая, что можно было бы предложить к чаю.
И опять не слышу — чувствую его за своей спиной. Замираю, зацепившись пальцами за дверцу холодильника, сердце бьется так сильно, так больно.
Мне не страшно, нет.
Я в ужасе.
Я не понимаю, что со мной происходит.
Я его боюсь, конечно, боюсь. Хотя, вроде бы, и нечего бояться. Он только добро для меня делает.
Цветы, вон, принес… От смерти спас… Он меня не обидит же? Нет?
Но вот все равно, тело дрожит. И зубы начинают постукивать. А потом я понимаю, что тело-то дрожит не от страха… А от чего? Чего мне надо? И ему?
Все вопросы исчезают из головы, находят свои ответы, когда он ко мне прикасается.
Легко, чтоб не причинить боли, приживает к себе спиной, кладет большую ладонь на живот. Я смотрю на крупные длинные пальцы. На двух из них наколки. Странное что-то, с короной.
Зачем я это все сейчас замечаю? Разве это имеет смысл?
Имеет смысл только его тело, полностью прижатое ко мне, его дыхание, тяжелое и ровное, его руки — одна на моем животе, дарит тепло, снимает боль, вторая — закрывает дверь холодильника и так и остается перед моими глазами, упираясь в белый металл.
Он наклоняется к шее, втягивает мой запах. Как зверь, самку обнюхивает. Дышит, так жарко, так шумно, у меня от одного его дыхания, кажется, в голове мутится. Ноги слабеют, и хорошо даже, что он меня держит, упаду ведь, дурочка слабая, прямо к его ногам.
Это какое-то наваждение, бред, я, наверно, должна, сопротивляться, да? Я же не могу допустить… Я же его не знаю совсем… Он страшный… Он чужой… Он так пахнет… Что он… Что он делает?
— Что ты делаешь? — ничего глупее и не спросишь в этот момент, но это единственное, что в голову приходит.
— Прости, Шипучка, — Олег шепчет, а потом опять прижимается губами к шее, заставляя пол под моими ногами качаться, как палубу на корабле, — прости… Я не могу просто… Прости…
11. Сейчас
— Игнат Вадимович, она пришла в себя!
Если это про меня, то вот зря…
Я лежу, тупо таращась в потолок, изучаю плафон лампы. Дорогой. Не особенно похоже, что я в больнице.
В голове тишина. И это хорошо.
Как они узнали, что я пришла в себя? На какой-то аппаратуре отражается, что ли?
Я поднимаю руку, морщась от слабости. Так и есть, подключена к аппарату.
Раздается писк, усиливающийся по мере того, как я выше и выше задираю ладонь.
— Ольга Викторовна, пока не стоит, отдохните, — знакомый голос.
Поворачиваю голову.
Игнат. Мало изменился с того времени, когда встречались в последний раз.
Тогда я, помнится, устав от скорой и поймав даже какой-то нервный срыв, воспользовалась его предложением о работе и пришла посмотреть клинику.
Отличную частную клинику, в центре Питера.
Главный филиал. Я знала, что по всей стране разбросано еще очень много более мелких отделений.
Игнат правильно распорядился временем, деньгами и связями.
Я прошла по стерильным коридорам, пообщалась с вышколенным и вежливым персоналом. Заглянула в палаты.
И… Вернулась обратно, к себе на Ваську.
Навсегда закрыв вопрос с удобством и сменой деятельности. Потому что мое будущее здесь, в этой чудесной клинике, виделось настолько ясным, что тошнило.
И дело не в пациентах. Пациенты — они и есть пациенты. Богатые, бедные… Я была более чем уверена, что вряд ли кто начал бы разговаривать со мной как-то неправильно. Только не там.
На скорой — только вперед. А вот там… Там прекрасно знали бы. Кто я, откуда, и кто за мной стоит незримой тенью двадцать без малого лет.
И именно это и бесило. Отвращало.
И к тому же не представляла я, как смогу спокойно работать с девяти до шести, а потом, моментально забыв про пациентов, идти домой… И что? И завтра — обратно на работу.
Тихая, размеренная, достойная жизнь уважаемого человека. Вот только уважение ко мне будет не как к доктору. А как к женщине Хельмута Троскена. Или, как его уже практически никто не называл, словно позабыли это имя, стерли из памяти, Олега Сухого.
И весь мой мирный, спокойный мир… Ну, это так себе радость.
В тот момент, выходя из клиники, я поняла, что просто не смогу здесь работать.
Так.
Тихо, размеренно.
Довольно.
На следующий день, реанимируя передознувшего наркомана, валяющегося на прожженном матрасе в окружении таких же, как он, веселых граждан, я вспоминала свой краткий поход в другую жизнь. И нет, не жалела, что отказалась.
Я выдыхаю, чувствуя странную слабость и легкую боль в боку.
Старуха. Да. Надо же, как неудачно…
— Ольга Викторовна, — Игнат смотрит на приборы, отсчитывающие мои показатели, качает головой, — отдохните пока. Я должен предупредить герра Троскена, что вы пришли в себя.
Вот так. Не Олега, не Сухого. Нет уже такого человека. Есть Троскен. Владелец заводов, газет, пароходов… И многого другого, о чем никто не знает. К их счастью.
— Зачем? — в горле сухо, поэтому звука не получается. Да и вопрос глупый. Не требующий ответа. Можно подумать, если б я попросила не сообщать Олегу про меня, кто-то бы послушался. Детский сад.
Я отворачиваюсь, смотрю в окно. Там зелень. Парк. Да, прямо в центре Питера. Пациенты этой клиники наслаждаются прекрасным видом. И это тоже имеет ценный терапевтический эффект. За него, я думаю, процентов сорок в итоговый чек накручивают.
Слышу шаги, становится тяжело дышать. Как и всегда, когда он рядом.
— Олька… — поворачиваю голову, упираюсь взглядом в привычно холодный взгляд. Он в костюме и галстуке. Выглядит так, словно пришел сюда с какого-нибудь серьезного совещания. Вполне вероятно, что так оно и есть. И только тени под глазами отдают отчаянием. Страхом. Болью. Всеми теми эмоциями, которые, как многие считают, Олегу не знакомы в принципе.
Как же они ошибаются!
— Олька… Бл***… - Он просто опускается на колени перед моей кроватью, сграбастывает ладонь, целует ее, замирает, дышит тяжело, кажется, будто задыхается даже. — Не делай так больше, а? Я же чуть не сдох…
Мне странно видеть страшного Сухого на коленях, ощущение, что брежу. Но, судя по офигевшим взглядам Игната и Васи, нет, все в реальности. И Олег передо мной на коленях.
Все, как я когда-то мечтала.
Бойтесь своих желаний.
Они всегда сбываются.
— Олег… — черт, голоса же нет! Но он слышит, поднимает голову. Смотрит на меня. И в его взгляде я вижу все то же, что и всегда. И как всегда, таю и умираю от этого. С ума схожу, буквально. Смотрю, смотрю… Не оторваться никак.
— Не говори ничего, а? — он оглядывается, и Вася тут же ставит стул рядом с койкой. Олег садится, придвигается максимально близко. Опять оглядывается. И Вася тут же убирает всех посторонних из палаты, и сам выходит.
— Вот какого хера ты… Черт… — он, как всегда, когда его действительно что-то сильно волнует, выводит из равновесия, вспоминает о своих корнях. И куда только девается немецкая аристократичность! Вот, например, сейчас передо мной Олег Сухой во всей красе. Главное, под стрелой не стоять… Хорошо, что это не ко мне.
— Слушай… — я пытаюсь опять что-то сказать, утешить, чтоб не волновался излишне, но проклятый голос… А я не уверена, что мне можно пить. Я не знаю характер ранения.
— Нет, это ты слушай. — Жестко перебивает он меня, — я был терпеливым. Я, сука, долго ждал! И вот дождался. Тебя порезала грязным ножом какая-то алкашка! Сука! Шипучка, ты хоть понимаешь, что я немного только крышей не поехал, а? Когда мне сообщили… Бл***…
Он останавливается, отчетливо скрипит зубами, пережидая приступ ярости. Я смотрю. Я его уже видела таким. И не раз. Удивительно, сколько всего было… И ничем хорошим обычно такие эмоции его не заканчивались.
— Олег… — о, голос! Наконец-то! Я вдохновляюсь, облизываю сухие губы.
