по которым спускались их пациенты. В начале года речь зашла уже не об очередной ступени, а о падении в бездну. Мать Митча перестала разговаривать, ее взгляд стал отсутствующим. Митч покидал «Резиденцию в шиповнике» с ноющим сердцем и истерзанной душой, приняв решение больше не возвращаться, раз это ничего не давало, но все равно приезжал опять, чтобы обнять мать и почувствовать исходящий от ее затылка запах духов, который уносил его в те давние времена, когда он не ведал забот, а мир был куда свободнее.
В этот приезд он поведал матери о своих подвигах. Уж ей-то можно было все рассказать без боязни. Он показывал жестами, с какой решительностью развалил кирпичную стену и как удачно замаскировал проход в тайник старым книжным шкафом. Никто никогда не догадается, что за ним скрыто, пока он не надавит на заднюю стенку, отчего шкаф отъедет в сторону. Глядя на руки матери, все в синих жилках и в коричневых пятнах, он вспоминал, как она вечерами проверяла за кухонным столом его домашние задания и долгие часы, которые они проводили бок о бок. Почему это воспоминание стало таким навязчивым? Митч не знал. Мать была раньше так умна, что это невозможно было забыть.
Быть может, болезнь порой отпускала на волю ее душу, как это якобы происходит после смерти, только не всю, а частями. А может, материнская любовь маялась теперь в четырех стенах ее комнаты…
Эти «быть может» преследовали Митча неспроста: мать, когда-то заставлявшая сына-школьника записывать на карточках все, что ему полагалось запоминать, теперь, сама того не ведая, подсказала ему решение его проблемы. Он решил завести по карточке на каждого своего постоянного покупателя и определить тем самым, кто из них больше всего пострадал от закона HB 1467. Это, разумеется, те, кто ждет от книги потрясения, двери в большой мир, иного взгляда на происходящее. Митч был, конечно, мечтателем, но он непоколебимо верил, что чтение вдохновляет и окрыляет.
Уже с понедельника он принялся за дело. Тщательно изучив регистры продаж, он отобрал несколько читательских профилей, вызывающих доверие. Теперь нужно было продумать, как к ним обратиться, как их заманить. У него было ощущение, что он решает задачу наркодилера, это отчасти так и было, ведь чтение очень быстро вызывает привыкание. По утрам и вечерам он видел в поездах таких оторванных от мира людей, которых уже не беспокоило ничто другое: они бормотали, смеялись, плакали, порой даже гримасничали, что превращало бы их в безумцев, не держи они в руках книгу; порой они, совсем как его отец, пропускали свою остановку.
5
Матильда
Ей было двадцать пять, она была студенткой-фармакологом, сетовала, что из-за учебы у нее совсем нет свободного времени, и признавалась, что без чтения не смогла бы жить. Митчу никак не удавалось понять, искренне она это говорит или притворяется. У нее были замашки оперной дивы, стройная фигура, маленькая грудь, тонкая талия, короткая стрижка и челка до черных, поразительно сияющих глаз. У Матильды была привычка то и дело вздыхать. Она жаловалась на дороговизну жизни и на то, что студентам не хватает денег на книги. Когда она возвращала прочитанную в один присест книгу, Митч любезно менял ее на другую. Она любила романы жанра «нуар», феминистскую литературу и особенно Анаис Нин, все семь томов «Дневника» которой благополучно присвоила. От Нин было уже недалеко до Генри Миллера. Его Vénus Erotica фигурировала в первом же списке запрещенных наименований, и Митч решил, что ей захочется заполучить ее экземпляр. Станет ли она им хвастаться? Так можно будет проверить ее сдержанность и решить, стоит ли впустить ее в тайную книжную лавку.
Она всегда приходила по средам, после занятий, перед самым закрытием магазина, и не спешила уходить, делясь впечатлениями от прочитанного. Более словоохотливая в отношении того, что ей не понравилось, чем того, что пришлось по душе, она разглагольствовала, упиваясь звуком собственного голоса. Митч не возражал против ее общества, он наводил порядок на своих тумбах и проверял счета, позволяя Матильде оттачивать красноречие. Время от времени он кивал или что-то бормотал, давая понять, что согласен с ней.
В тот вечер она спрашивала его – а вернее, саму себя – насчет пары Артур Миллер-Мэрилин Монро. Как можно было жениться на едва знакомой женщине? Как мог настолько эрудированный человек вести позорные речи о том, что его брак – ошибка дебютанта, а жена – разбитая ваза? Митч, так и не научившийся уверенно выступать в обществе, был убежден, что такой, как он, ни за что не выскажет ничего умного. Можно ли любить Миллера вопреки его недостаткам? Им моментально завладевала скука, мысли теряли связность, на ум приходили забытые дела или никчемные идеи. Например, под болтовню Матильды он вдруг вспомнил о неоплаченном счете за электричество. Одна мысль повлекла за собой другую, ему пришло в голову укрепить лесенку под люком. Он уже прикупил планки у столяра на улице Муан и сейчас пробормотал, что это было бы недурно.
– Вы это о чем? – спросила его Матильда.
Митч растерянно поднял на нее глаза.
– О досках, – ответил он, крутя пальцами карандаш.
Она вопросительно уставилась на него.
– У меня кое-что для вас есть, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Но при условии, что вы будете держать язык за зубами. Если нет, я не в претензии. Многие не умеют, им это не под силу.
Этого хватило, чтобы разжечь любопытство Матильды. Она нависла над прилавком, там близко к Митчу, будто вздумала показать ему, как помещается за зубами ее язык.
– О чем, собственно, речь? – прошептала она.
– О книге, – преспокойно ответил Митч.
Она придвинулась к нему еще ближе; будь у нее желание его поцеловать, его бы ничего не спасло. Он испугался, что книга, которую он задумал ей дать, только усугубит недоразумение.
– Что за загадочная книга? – осведомилась она.
– Ничего загадочного, просто вы очень цените ее автора, – ответил он, полагая, что это послужит подсказкой.
– Тем лучше. Почему тогда это секрет?
– Потому что у меня нет права ее вам продать.
Глубоко тронутая его доверием и привилегированным статусом, которым он ее награждал, Матильда обеими руками вцепилась Митчу в шею и отблагодарила его полновесным поцелуем.
– Сама не знаю, что на меня нашло, – сказала она, оторвавшись от его губ.
Как джентльмен и при этом мужчина, для которого женщина оставалось тайной за семью печатями, Митч воздержался от комментариев. Попросив ее немного подождать, он открыл люк, спустился в
