на руки, заставляя ее инстинктивно обхватить его торс сильными, натренированными ногами балерины. Девушка тихо, судорожно выдохнула прямо ему в губы, когда он резко оторвал ее от столешницы.
Шаги по паркету были тяжелыми и стремительными. В полумраке коридора он впечатал ее в стену, и этот глухой удар, выбивший из груди балерины тихий стон, только подстегнул кипящий в венах адреналин. Прохладные обои контрастировали с обжигающим жаром его тела. Губы Альфонсо спустились по ее шее к напряженным ключицам, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев, заставляя девушку дрожать и до побеления костяшек впиваться ногтями в его плечи.
Они двигались по квартире, сметая все границы приличий и здравого смысла. Тяжелый дубовый шкаф в гостиной жалобно скрипнул, когда хирург прижал Леру к полированной дверце. Стопка медицинских журналов, задетая бедром, с сухим шелестом разлетелась по ковру, но этот звук безвозвратно потонул в их сбитом, прерывистом дыхании. Лера сама тянулась к нему, ее руки лихорадочно блуждали по его груди, путаясь в распахнутых полах шелкового халата, стягивая его вниз. Каждое ее касание было как разряд тока. Он знал женскую анатомию досконально — не только как врач, но и как искушенный, жадный до наслаждений любовник, и сейчас использовал эти знания с пугающей, сводящей с ума точностью.
Поцелуи становились все более властными, глубокими, отдающими терпкой горечью кофе и кровью от прикушенной в порыве страсти губы. Он не давал ей опомниться, диктуя свой безжалостный ритм, подчиняя своей воле каждый ее вздох. До спальни они добрались, балансируя на самом краю того дозволенного, о котором даже шепотом не упоминали в правильном советском обществе.
Шелковый халат остался лежать бесформенной лужей где-то возле кресла. На широкую кровать, застеленную смятым, еще хранящим запах их ночной близости бельем, они рухнули вместе, не разрывая одуряющих объятий. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь узкую щель в тяжелых вишневых портьерах, выхватывало из полумрака переплетение напряженных рук, разметавшиеся по подушкам платиновые и русые пряди, блестящую от испарины кожу.
В этом танце не было места стеснению или нежности — только абсолютный, тотальный пожар. Он нависал над ней, глядя в потемневшие от страсти глаза, ловя каждое судорожное движение ее гибкого тела. Ее спина выгибалась дугой, пальцы с силой комкали простыни, когда он находил губами самые чувствительные места, заставляя балерину срываться на откровенные, несдерживаемые стоны. Эта страсть была дикой, выжигающей все мысли, заставляющей забыть о том, кто он, в каком времени находится и что где-то за окном спешат на заводы строители коммунизма.
Мир сузился до размеров этой кровати, до вкуса ее кожи, до бешеного ритма двух бьющихся в унисон сердец. Когда волна сладкого, оглушающего безумия накрыла их с головой, Лера вскрикнула, до крови впиваясь зубами в его плечо, а он лишь глухо зарычал, окончательно теряя контроль и растворяясь в этом моменте без остатка.
Тишина возвращалась в спальню мучительно долго, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием. Лера лежала, раскинув руки, с закрытыми глазами, на припухших губах блуждала слабая, абсолютно обезоруженная улыбка. Альфонсо тяжело опустился рядом, притягивая ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие духами и безумием волосы. Сердце колотилось так, словно он только что провел многочасовую операцию на открытом моторе.
Звонкая, настойчивая трель телефонного аппарата в прихожей разорвала эту идиллию с жестокостью скальпеля. Звонили долго, требовательно, с явным намерением поднять хозяина квартиры хоть из-под земли.
Трель черного эбонитового аппарата в коридоре надрывалась с истеричной настойчивостью, присущей лишь партийным бонзам и разгневанному начальству. Звук безжалостно резал вязкую, пропитанную страстью тишину спальни.
Лера вздрогнула. Ее пальцы, только что лениво перебиравшие светлые пряди на затылке хирурга, испуганно напряглись.
— Альфонсо… — она приподнялась на локте, обеспокоенно глядя в сторону полутемного коридора. Смятая простыня соскользнула, обнажая красивую линию плеч. — Ответь. Вдруг из больницы? Или твой отец?
Он даже не пошевелился. Лишь властно и собственнически прижал к себе ее гибкое, все еще горячее тело, зарываясь лицом в разметавшиеся по подушке русые волосы. Вдыхая аромат ее кожи, смешанный с терпким запахом их безумного утра, он лениво прикрыл фиалковые глаза.
— Если это из клиники, значит, наш глубокоуважаемый Николай Иванович наконец-то обнаружил, что в его идеальном советском королевстве не хватает пары французских ампул, — голос звучал хрипло, бархатисто и абсолютно безмятежно. — А если отец… то Гавана далеко, по телефону он меня все равно не достанет.
— Ты сумасшедший, — Лера выдохнула это почти с благоговением, медленно расслабляясь под тяжестью его рук.
Настойчивый звонок, словно поняв абсолютную тщетность своих усилий, захлебнулся собственной яростью и умолк. Вернувшаяся в квартиру тишина показалась еще более глубокой, интимной и надежной.
— Я просто умею правильно расставлять приоритеты, девочка моя.
Длинные пальцы неспешно заскользили по изгибу ее спины, изучая бархатистую кожу. Пусть весь этот забюрократизированный мир бьется в истерике за крепко запертой дверью. Пусть заведующий пьет валерьянку литрами, а парторг в ординаторской точит карандаши для новых доносов. Прямо сейчас, в этой залитой весенним солнцем комнате, не было ни эпохи застоя, ни номенклатуры, ни строгих правил. Был только мужчина, женщина и то звенящее, пьянящее чувство абсолютной свободы, которое трикстер принес с собой из другой жизни.
Альфонсо чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее потемневшие глаза, и на его губах вновь заиграла та самая, сводящая с ума хулиганская улыбка заморского принца.
— Завтрак мы безнадежно сожгли, — прошептал он, мягко целуя ее в висок, а затем спускаясь к ключицам. — Боюсь, нам придется остаться в этой постели до самого обеда. Медицинские возражения не принимаются.
Лера тихо, грудно рассмеялась, запрокидывая голову и снова обвивая руками его шею, с готовностью сдаваясь на милость победителя.
Громкий, беспардонный стук в массивную входную дверь разорвал томную, пропитанную негой тишину почти в полдень. Стучали не костяшками пальцев, а чем-то тяжелым — скорее всего, массивным перстнем или набалдашником трости.
Лера недовольно поморщилась во сне и глубже зарылась в подушки, натягивая на обнаженные плечи край пухового одеяла.
Вздохнув, хирург нехотя поднялся с постели. Искать разбросанную по всей квартире одежду или шелковый халат совершенно не хотелось. Рука привычным, небрежным жестом подхватила с пола смятую белоснежную простыню. Одно неуловимое движение — и ткань обернулась вокруг узких бедер на манер античной тоги, оставив открытым рельефный торс. В таком виде, босиком, с растрепанными платиновыми волосами и печатью недавних страстей на лице, он напоминал заскучавшего патриция, к которому посмели вломиться варвары.
Щелкнул английский замок. Дверь распахнулась.
На пороге, тяжело отдуваясь и вытирая багровое лицо клетчатым платком, стоял
