Читаем без скачивания Поцелуй смерти - Элис Вайлд

class="p1">– И не расслабляйся, полы все еще тебя ждут. Спать не ляжешь, пока не будут сиять чистотой. Еще в курятнике надо убраться, и в кладовой: там, похоже, завелись муравьи. О, а на ужин я хочу пирог с курицей.

Услышав это, я прикусываю язык. Если я сейчас ей скажу, что у нас осталось всего несколько кур, это точно приведет ее в ярость. Она наблюдает за мной еще секунду, а затем удаляется в комнату дальше по коридору, наконец-то оставляя меня наедине с делами.

Я прислушиваюсь в ожидании звука закрывающегося дверного замка и, когда он наконец раздается, расплываюсь в легкой улыбке. Этот звук значит только одно: она пробудет там несколько часов, а может быть, и весь день.

Такие дни мне нравятся больше всего. Амадей пропадает из дома, Мерельда хоть на мгновение перестает следить за каждым моим шагом, а я наконец остаюсь одна и спокойно работаю.

Разложив чистящие средства на кухне и помыв руки, я накладываю в небольшую тарелку остатки ужина и наливаю стакан воды. Приготовив все, я со страхом задумываюсь о следующей части задания Мерельды.

Не буду отдавать это прямо в руки Киприану, а просто оставлю за дверью, точно.

Удовлетворенная своим планом, я тихо поднимаюсь наверх.

Останавливаясь у двери Киприана, я нахмуриваюсь, так как слышу странный звук изнутри.

Я уже открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но передумываю и вместо этого наклоняюсь поставить тарелку с едой на пол.

Но не успеваю я это сделать, как дверь распахивается.

– Хейзел! – резким шепотом восклицает Киприан. – Входи.

Я колеблюсь, все еще стоя в полусогнутом состоянии и пытаясь придумать причину для отказа. Выпрямляясь, я собираюсь что-нибудь сказать, но останавливаюсь, как только мой взгляд падает на его обнаженную грудь.

– Что случилось? – ахая, спрашиваю я.

– Не здесь, пожалуйста, – отвечает он; его глаза устремляются в сторону лестницы, а затем он отступает назад, хватает меня за руку и затаскивает в комнату, быстро закрывая за собой дверь.

– Кто это сделал?

Он издает резкий смешок, который тут же переходит в кашель.

– Я сделал это, – отвечает он, как только перестает кашлять; протиснувшись мимо меня, он распахивает шкаф и вытаскивает чистую рубашку.

Я не могу оторвать взгляд от кровоподтеков и громадных синяков, которые покрывают весь его торс. Если бы я плохо его знала, то, клянусь, подумала бы, что на днях его избили до полусмерти.

– Скажи мне честно. Что случилось?

Киприан вздыхает; на секунду он, кажется, напрягается и расправляет плечи, но затем просто опускает голову, словно в знак поражения, и медленно поворачивается посмотреть на меня. Наши взгляды встречаются, и на мгновение я вижу в его глазах такой же бездонный океан печали, в каком так долго утопаю сама.

– Я ввязался в драку, вот и все. Ничего нового.

– Но кто мог сделать с тобой такое?

– Послушай, я не лгал, когда сказал, что сделал это сам, – отвечает Киприан. – Я сам затеял драку. Я хотел подраться. Я хотел ощутить боль.

Я моргаю, глядя на него. Конечно, в том, что он ввязывается в драки, нет ничего нового, но я никогда не видела его таким.

Насколько я знаю, Киприан не проигрывает в драках.

– Почему?

Он отводит взгляд и разворачивается обратно к шкафу.

– Потому что, – начинает он, – потому что я заслуживаю этого. Я заслуживаю почувствовать то, через что моя семья заставила тебя пройти. То, от чего мне не хватило мужества защитить тебя.

Я с трудом верю своим ушам. Он хватает чистую пару брюк и бросает на кровать, начинает натягивать на себя новую рубашку.

– Подожди, – говорю я, и он замирает. – Ты запачкаешь ее еще до того, как успеешь ее застегнуть.

Киприан слегка склоняет голову набок, нахмуривает брови, поднимает глаза на меня, и мы встречаемся взглядами. Я моментально отвожу взор в сторону и поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку.

Подойдя к нему, я достаю из кармана фартука чистый кусочек ткани, окунаю в кружку с водой и начинаю осторожно прикладывать к порезам на его груди. Он не издает ни звука, пока я это делаю. Лишь легкое раздувание ноздрей показывает, что я причиняю ему какой-то дискомфорт.

Киприан ничего не говорит, предпочитая вместо этого молча наблюдать, как я осторожно смываю следы крови с его торса.

– Ну вот, так лучше, – говорю я, отступая назад, чтобы еще разок взглянуть на него. На его коже, конечно, просто громадное количество синяков и порезов, но по крайней мере на них теперь нет крови.

Скользя по нему глазами сверху вниз, я не могу не восхищаться красотой его фигуры. Он не так уж отличается от статуй, которые я видела в больших городах. Он выше Амадея, его тело хорошо сложено и заточено для борьбы.

Только когда я опускаю глаза еще ниже, очерчивая взглядом четкие линии его пресса, я моментально отвожу взор. Щеки начинают гореть огнем, когда я осознаю, что только что делала.

– Спасибо, – говорит Киприан, подходя ближе и протягивая руку, чтобы нежно приподнять мой подбородок одним пальцем. Я долго и пристально смотрю ему в глаза, а затем отстраняюсь.

– Я… Это ничего не значило.

– Хейзел…

Не дожидаясь продолжения его фразы, я выбегаю из комнаты; стыд и жар окрашивают мое лицо в алый цвет.

* * *

Я заканчиваю остальные дела по хозяйству, небрежно пренебрегая тщательностью, и осмеливаюсь снова приблизиться к дому только тогда, когда слышу крик Мерельды.

Прячась за деревом, наблюдаю, как Киприан выходит из парадной двери, выдергивая руку из хватки матери, которая отчаянно пытается помешать ему уйти.

– Киприан, вернись сюда сию же минуту! Имей в виду, если твой отец узнает об этом…

– Мой отец? – спрашивает Киприан, едко посмеиваясь, и поворачивается к ней. – Мой отец умер, или ты уже забыла об этом?

Мерельда какое-то время сохраняет молчание, а затем делает грозный шаг в сторону сына.

– Ты не смеешь так со мной разговаривать… – шипит она. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет. Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти, чтобы ты…

– Да, тут ты права, – обрывает ее Киприан, с отвращением качая головой. – Я никогда не пойму.

С этими словами он разворачивается и стремительно удаляется прочь, а Мерельда лишь тщетно что-то кричит ему вслед.

Когда становится ясно, что он не вернется, она внезапно успокаивается. Выражение ее лица становится холодным и безжизненным. Заправив обратно несколько выбившихся прядей волос, она разворачивается и направляется в дом.

Дверь захлопывается, и я вздыхаю с облегчением. Однако мое облегчение длится очень недолго: спустившись в курятник, я тут