опаснее. Множество евреев-беженцев заселились в один и тот же отель, но моего отца спасли его поддельные документы. Ночью немцы устроили облаву в отеле и арестовали всех евреев, кроме Леона Десмеда. (В дневнике отца записано, что он занялся любовью с Рене дважды той ночью.) Позже они узнали, что все, кого арестовали той ночью, были убиты.
На следующее утро, подъехав к швейцарской границе, Леон и Рене расстались с Гастоном. Они сели в автобус до Эримонкура, где Леон нанял местного жителя, чтобы тот провел их через горы и пастбища до Швейцарии, которая была всего в шести километрах оттуда. Этот последний отрезок пути стоил ему полторы тысячи франков, при этом никаких гарантий на успех не давалось. Когда они встретились в пять утра с проводником, к ним присоединились еще несколько беженцев, среди которых была женщина с маленьким ребенком. Она дала ему снотворное, чтобы тот не плакал, и они отправились к границе через альпийские горы. «Бегите, бегите, бегите в том направлении», – проводник указал им дорогу, и дальше они отправились в одиночку. Я помню, отец рассказывал, что побег удался благодаря коровам и их звонким колокольчикам. Следуя за звуком колокольчиков, Леон и Рене прибыли в город Дамван на швейцарской границе 8 августа 1942 года.
На границе полицейские спросили у отца, почему он везет с собой столько денег. Он сказал им, что владеет промышленным предприятием в Бельгии, но они не поверили его рассказу.
– У вас поддельные документы, – сказали полицейские и конфисковали его деньги, но впустили в Швейцарию. – Можете забрать их, когда будете уезжать.
Моему отцу очень везло. Несмотря на то что он оставался под надзором швейцарских властей, у него не было возможности свободно перемещаться, получить доступ к своим деньгам без сложных бюрократических формальностей, он провел там несколько вполне благополучных лет. Отец расстался с Рене, которая сбежала с полицейским вскоре после их приезда, и заскучал по Лили, жизнерадостной малышке, которую он оставил в Бельгии. Брюссельская оккупация стала намного жестче, и он беспокоился за нее. Лили и ее родителям пришлось выселиться из своей квартиры и жить раздельно. Она скрывалась в укрытии движения Сопротивления, на которое работала. Моя тетя Джульетта отправила своего сына, моего двоюродного брата Сальватора, жить с его няней-бельгийкой, которая была христианкой.
Однажды любопытная Лили отправилась в квартиру, где их семья жила раньше, и обнаружила, что эсэсовцы перевернули все вверх дном и украли все их вещи. А еще она нашла кое-что, что изменило ее жизнь. В почтовом ящике было письмо – неожиданное послание из Швейцарии от Леона, мужчины, которого она встретила в Тулузе и с тех пор не могла забыть. Она читала и перечитывала его много раз и наконец ответила. Это положило начало их ежедневной переписке, которая должна была быть искусно и аккуратно составлена, чтобы пройти цензуру, о наличии которой свидетельствовала широкая голубая полоска поперек почтовой бумаги. Мне посчастливилось заполучить эти письма, которые со временем становились все более личными и страстными. Они писали о своей любви и о том, как они снова встретятся после войны, поженятся, построят жизнь вместе, заведут семью и будут счастливы до конца своих дней. В них было столько любви и надежды!
Затем внезапно Лили перестала писать. (Я помню, как отец рассказывал, что именно тогда у него в спальне упало и разбилось зеркало, к которому он прикрепил скотчем мамину фотографию.)
Он писал ей снова и снова, тщетно умоляя ответить ему. Пятнадцатого июля, спустя два месяца после маминого ареста, он получил письмо от Джульетты, старшей сестры моей мамы, с зашифрованным, чтобы пройти через цензоров, посланием.
«Дорогой Леон, – писала она, – у меня для тебя очень плохие новости. Лили попала в больницу».
В 1945 году, когда моя мать вернулась из Германии, мой отец все еще был в Швейцарии. К тому времени, как он спустя четыре месяца вернулся в Брюссель, она уже поправилась, набрав почти весь тот вес, что потеряла, но она больше не была той наивной, озорной, пылкой и любящей повеселиться девушкой, с которой он переписывался и на которой собирался жениться. Та девушка исчезла навсегда. Перед ним была новая молодая женщина, пережившая настоящие ужасы, с ранами, которые не заживут никогда.
В своем дневнике отец написал об их воссоединении с предельной честностью. Он признался, что еле узнал девушку, с которой не виделся больше двух лет. Она изменилась и казалась ему незнакомкой. Лили почувствовала его неловкость и сказала, что он не обязан на ней жениться. Он заверил ее в своей любви, скрыв терзавшие его сомнения. Они поженились 29 ноября 1945 года.
Врач предупредил их: «Обязательно подождите пару лет, прежде чем заводить ребенка. Лили слишком слаба для рождения детей, и ребенок может родиться больным». Шесть месяцев спустя они случайно зачали меня. Помня предостережение врача, и мать и отец были встревожены. Они думали, что смогут избавиться от беременности благодаря долгим поездкам на мотоцикле по мощенным булыжниками улицам, но это не сработало. Наконец однажды утром отец принес домой таблетки, чтобы вызвать выкидыш. Моя мать выкинула их в окно.
Я родилась в Брюсселе в канун Нового года, 31 декабря 1946-го, здоровая и крепкая – настоящее чудо. Из-за той цены, что моя мать заплатила за это чудо, у меня никогда даже мысли не возникало, что я имею право сомневаться в ее решениях, жаловаться или усложнять ей жизнь. Я всегда была послушной взрослой девочкой и почему-то всегда считала, что защищать ее было моей обязанностью. В своем дневнике папа признается, что был разочарован, что у него родился не мальчик, но спустя несколько дней полностью принял меня и вновь влюбился в мою мать.
Я давно начала подозревать, что, если бы я не появилась на свет, моя мать могла бы покончить с собой. Во всяком случае, мое существование подарило ей цель и вескую причину продолжать жить. Несмотря на всю стойкость и решительность своего характера, она была невероятно хрупкой. Ей удавалось хорошо скрывать это, и на людях она всегда искрилась легкостью и весельем. Но когда она оставалась одна, ее часто накрывала волна неудержимой грусти. Иногда днем, когда я возвращалась домой из школы, я могла обнаружить ее сидящей в своей темной спальне в слезах. Бывало и так, что, когда она забирала меня из школы, мы шли в кондитерскую или за покупками в антикварный магазин, мы смеялись, и в ее поведении не было ни намека на мучившие ее болезненные воспоминания.
Прошедшие через лагеря люди не хотели об этом говорить, а те, кто там не был, не желали слышать о них, поэтому
