Корчак, находясь у последней черты, продолжал фиксировать сохранение этого «загадочного инструмента» у детей. Даже в страшных условиях гетто дети из Дома сирот были известны во всем районе как воплощение благородства. Из его дневника: «Я остановился у кровати, на которой лежал ребенок. Думал, что он болен и о нем забыли. Потому что такое часто случалось. Наклонился и вижу, что ребенок умер. И в эту самую минуту входит маленький дошкольник и кладет на подушку умершего хлеб с мармеладом.
– Зачем ты ему даешь?
– Это его порция.
– Но он же умер.
– Я знаю, что умер.
– Тогда зачем ты положил хлеб?
– Это его порция»[7].
Миф никогда не должен заслонять человека
В заключение о нашем споре с профессором А. Левиным в кабинете Дома сирот Я. Корчака в Варшаве. Помните, профессор утверждал, что миф никогда не должен заслонять человека? Мы договорились продолжить разговор в Москве. На дворе стоял 1982 год, в Польше было введено военное положение. Генерал В. Ярузельский интернировал лидеров «Солидарности».
Неугомонный пожилой профессор поддерживал и консультировал своих бывших воспитанников, активных сторонников и участников запрещенных акций. Впрочем, бывших воспитанников для педагога не бывает. Со многими из них он провел годы ссылки на Урале, возглавляя там детский дом для польских детей. Среди них были дети расстрелянных в Катыни офицеров. На родину их отпустили только в 1956 году, после ХХ съезда партии. Наша педагогическая академия побоялась пригласить А. Левина – автора многих признанных в Европе педагогических книг. В их числе «Триптих педагогический: Корчак, Фрэне и Макаренко». Он приехал по личному приглашению.
«Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, // Падать и вновь на своя возвращаться круги. // Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже! // Я не умею молиться, прости мне и помоги…» Крутится пленка на старой «Яузе». Как и положено по тем временам, на московской кухне вместе с А. Левиным мы слушали запрещенного А. Галича, поэму о Я. Корчаке «Кадиш»: «Шевелит губами переводчик, // Глотка пересохла, грудь в тисках, // Но уже поднялся старый Корчак // С девочкою Натей на руках».
Профессор оживляется: «Я тоже помню эту парализованную девочку, и мне приходилось ее носить…» Я вздрогнул. Историкам знакомо это ощущение, когда внезапно осознаешь, что знаком со своим героем, в данном случае с Я. Корчаком, через одно рукопожатие. «Знаменосец, козырек заломом, // Чубчик вьется, словно завитой, // И горит на знамени зеленом // Клевер, клевер, клевер золотой».
Мы продолжаем старый варшавский спор о мифе, который не должен заслонять человека. «Едва ли, – говорит профессор, – обессиленный в гетто Корчак был в состоянии построить Дом сирот в колонну и развернуть знаменитое зеленое знамя – символ детства». Но миф в его высоком значении, обнажающий метафизическую суть трагедии, так просто не отбросить. Послушайте, как точен А. Галич: «Может, в жизни было по-другому, // Только эта сказка вам не врет, // К своему последнему вагону, // К своему чистилищу-вагону // К пахнущему хлоркою вагону // С песнею подходит Дом сирот».
Может, в жизни было по-другому. Только эта сказка нам не врет! Какая, в сущности, разница, шел Корчак во главе колонны с парализованной девочкой на руках или его самого несли на носилках. Сегодня достоверно известно, что его могли вывести из гетто и предлагали этот вариант, но педагог принял решение остаться с детьми до конца.
Для этического подвига такого масштаба нужны надежные основания. Не только для того, чтобы достойно испить чашу до дна, в не меньшей мере чтобы жить. Видимо, из тех же источников внятная педагогическая позиция стоического оптимизма Януша Корчака, сохраняемая на протяжении всей жизни, при любых ее драматических поворотах. Печаль и труд – так определил он суть своих воспитательных усилий. Но это лишь видимая сторона жизни. Куда сложнее экзистенциальное постижение его личности.
Детство и старость, бессилие и бунт, жалобы и раздумья, радость и творчество – регистрация состояний человеческого духа? Корчак, как никто другой, обладал чувством эмпатии – умением вжиться, вчувствоваться в другого человека, мог «слышать шепот умерших и живых».
Он сам – целый мир: художник, ученый, простолюдин, но главное – ребенок. А. Галич это почувствовал: «Окликнет эхо давним прозвищем, // И ляжет свет покровом пряничным, // Когда я снова стану маленьким, // А мир – опять большим и праздничным».
P. S. Есть мифы и Мифы. Арийский – омерзительный миф, столетиями поднимающий со дна на поверхность сознания пещерные племенные инстинкты, возбуждающие ненависть и агрессию. В данном случае демифологизация – единственное эффективное средство от пандемии озверения, которая периодически охватывает те или иные народы.
Но есть мифы, осветляющие душу. Таков миф о докторе Корчаке. В данном случае демифологизация его жизни и судьбы только обогащает наши представления об этом Великом человеке, рождая еще большее уважение, сострадание и любовь к нему.
Бесстрашие при извлечении уроков истории и современности
Но более всего в самом Корчаке меня подкупает бесстрашие при извлечении уроков истории и современности, какими бы горькими они ни были. Прав известный западный славист Жорж Нива, который утверждает: «Борьба за память в России – опасное дело, которое подчас требует героизма. Речь не идет о садомазохизме, чтобы купаться в рассказах о жестокости. Речь идет о том, что человек без памяти способен снова придумать любые жестокости. Память надо прививать младшему поколению не для того, чтобы они проклинали своих отцов или дедушек (выделено мной. – Е. Я.), а для того, чтобы они просто знали, что доля зла в их историческом опыте есть»[8].
Еще одна ценная мысль, которую педагогам стоит взять на вооружение. Опасность борьбы за историческую память у нас двоякая. Первая опасность лежит на поверхности, очевидна: попасть под идеологический молот, получив политическое обвинение в намеренном искажении истории, чреватое уголовным наказанием. Не зря же в Следственном комитете России создали отделение по расследованию преступлений, «связанных с реабилитацией нацизма и фальсификацией истории Отечества».
Вторая, более тонкая грань опасности: углубление разрыва связей между поколениями. Я убежден в том, что для разговоров с подростками закрытых тем не существует. Педагогу приходится отвечать на самые злободневные, острые вопросы своих воспитанников. Как уже неоднократно говорилось выше, без демифологизации извлечение уроков истории невозможно.
Но педагог не единственный субъект, формирующий ребенка. Родители, бабушки и дедушки – все они, также являясь носителями исторической памяти, пытаются транслировать детям свою картину прошлого, которая зачастую расходится с современными знаниями и оценками.
Как при
