практически нет.
— И это тоже достигнуто воспитанием?
Виттман, полулежа в своем кресле, едва заметно покачал головой:
— Все проще, капитан. Преступность — результат неблагополучия общества. Дайте человеку возможность удовлетворить свои потребности, постройте справедливый социум, решите экономические проблемы, воспитайте сознательное поколение — и преступность отомрет, как ненужная и неэффективная модель поведения. Безусловно, асоциальные элементы остались, но в настолько незначительных количествах, что на восемьсот миллионов граждан — только пять тюрем. И прошу заметить, что на год-два у нас не сажают. Если преступник совершил нечто настолько плохое, что его изоляция необходима — минимум десять лет. Меньших сроков нет.
Маркус насторожился.
— То есть, если я украду кусок хлеба или шоколадный батончик — сяду на десятку?
Виттман в ответ искренне и заразительно засмеялся.
— Примерно такой формулировки я и ждал, — сказал он, — видите ли, у нас еду не воруют. Когда такое все же изредка происходит — почти всегда виноват не вор. Это недоработка общества. Ну а те непутевые люди, которые в совершенно исключительных случаях виноваты сами — им требуется помощь и, возможно, воспитание, а не тюрьма. В узилищах же у нас сидят только за тяжелые преступления. Около ста тысяч осужденных на восемьсот миллионов человек за десять лет. Сами понимаете, это можно считать очень низким показателем.
— Да, — согласился Маркус, — это и правда немного.
— У нас, вы только представьте себе, полиция не носит табельное оружие. Мои телохранители — ну, случай особый. В приграничных регионах приходится, но вот здесь, в столице, оружие применяли последний раз лет, чтобы не соврать, восемь назад. А город на четыре миллиона, кстати.
— Поразительно, — пробормотал астронавт.
Смутное чувство беспокойства росло в его душе. Что-то тут не то. Что-то не так, не правильно. Виттман где-то фальшивит, кривит душой или просто недоговаривает. Маркус, как и все пилоты, особенно военные, а еще особенней — штурмовики и астронавты, умел принимать решения мгновенно и правильно, ориентироваться в непонятных ситуациях, надеясь на интуицию там, где бессильны чувства и разум. Не то, чтоб летчиков сильно проверяют на интуицию или развивают ее — просто такая уж у военных пилотов и космонавтов профессия, которая сама отсеивает недостаточно быстрых и недостаточно умных, безжалостно пакуя все отбракованное в цинковые гробы.
И вот теперь, сидя в кресле напротив Первого Рейхсминистра Хорста Виттмана, Маркус нутром понимал, что есть тут какой-то подвох. Возникло то самое чувство, когда он, отбомбившись по северокорейским позициям, скрылся от настигающих его истребителей в дыму обширных пожарищ, играл с ними в кошки-мышки, разбрасывая постановщики помех, чтобы его не нащупали радаром. И вот теперь — наша песня хороша, начинай сначала: кто-то, может, сам Виттман, играет с ним в ту же игру, что и тогда — корейские «Молнии». Там ставкой была жизнь — а тут что на кону?
— Интересно, как отреагировали на мое прибытие простые люди? — задал вопрос астронавт, на самом деле имея в виду несколько иную формулировку. А знает ли вообще хоть кто-то о его прибытии.
— Большинству, по правде говоря, все равно. Хотя желающие с вами встретиться, в основном, историки и репортеры, умудрились добраться аж до моего секретаря. В некотором плане, вы — сенсация, правда, о вас скоро забудут все, кому это всерьез не надо.
— А кому надо?
— Да историкам же. Впервые человечество получило возможность пообщаться с представителем иной эпохи, сами понимаете.
— А куда мы едем?
— Да уже почти приехали. В мою резиденцию. Я пригласил на обед несколько человек, которые после оного введут вас в курс дела. История мира за эти годы, обычаи, культура, законы… Словом, все, что вам потребуется знать в двадцать пятом веке. Я дам вам провожатого, который поселит вас в отеле и организует вашу натурализацию в новом для вас обществе.
— Вы очень любезны, — слегка смутился Маркус, — что ж, надеюсь, современные самолеты окажутся не слишком отличными от прежних. А то я, кроме как летать, больше ничего не умею.
Виттман только махнул рукой:
— А вам и не надо. У вас же остался корабль. Он, правда, устарел безнадежно, но на аукционе вы за него выручите такую сумму, что хватит на всю жизнь. Музеи драться будут за этот экспонат. Спустим его с орбиты на нашем лунном сухогрузе, демонтируем реактор — и можно ставить в музей. А вот реактором частное лицо на территории Доминиона владеть не может, но соответствующее ведомство вам за него заплатит.
— Строго говоря, «Пионер» мне не принадлежит, — невпопад заметил Маркус.
— А кому тогда? — пожал плечами Первый, — если на то пошло, то он принадлежал вроде бы Штатам процентов на семьдесят? Вы — единственный представитель США, стало быть, ваше добро, других претендентов нет. А Доминион на собственность иных стран не посягает ни при каких обстоятельствах — это принципиальная позиция. Короче говоря, капитан, не забивайте себе голову пустяками, повторяю, что волноваться не о чем. Вам у нас понравится.
* * *
Обитал Виттман в самом настоящем замке, находящемся в центре столицы.
— Так, значит, мы в Париже? — уточнил Маркус, помня, что именно там есть стоящий в самом городе замок.
— Город называется Аврора, и это уже не Париж. Перед вами Венсенский замок, ранее он находился в предместье Парижа, но в конце двадцать первого века, когда разгорелась третья мировая, столицу Франции буквально сровняли с землей. От города осталось только одно предместье и чудом уцелевший замок. Сто лет спустя или около того из обломков старого города постепенно выстроили новый.
Из обслуживающего персонала на глаза показались только дворецкий, два секретаря и две служанки, обслуживающие званый обед. Никакой охраны, помимо троих телохранителей, Маркус не увидел. Правда, у парадных ворот стояли двое часовых в архаичной форме на манер английских «бифитеров», но оружие — винтовки образца двадцатого века или еще старше с укрепленными вместо штыков флажками — выдавало их церемониальную роль почетного караула.
Гостями, помимо астронавта, были все тот же Хрбица, аристократической наружности, но в донельзя плебейской гавайской рубашке джентльмен средних лет, дама среднего возраста, выглядящая моложе своих лет и облаченная в довольно молодежный, с точки зрения Маркуса, костюм, и еще один человек лет сорока пяти в строгом официальном костюме с выглядывающей из левого рукава металлической рукой. В этом, последнем, Коптев довольно легко распознал военного: выправку и манеру держаться не скроешь.
— Знакомьтесь, господа,
