А потом он поднимал взгляд и был уже внутри.
Лазурный, зеленый — тот, что восходит к молодой траве, — и желтый, соломенно-желтый, цвет той же травы солнечного посмертия. Ати, как сборщик шепти, смотрел всегда и во всем на цвета. Здесь в убранстве их было всего три, но каких ярких, чудесных каких. На входе в комнаты матери он всегда замирал.
— Ты пришел, — сказала она и поднялась с подушек.
Ати склонил голову: потому что этого требовал обычай и потому что того же требовали чувства, и прошел вперед. Но не он один. Мать спустилась с возвышения навстречу.
— Атех, — положила ему на плечи руки. — Атех, — провела ладонью по груди.
А потом отстранилась: и телом, и душой. Ати знал, что больше она не прикоснется к нему до самого расставания.
— Да, ведь ты звала.
Год шел за годом, и вот он уже стал выше ее. Никогда прежде не сознавал этого так остро.
Редкого для ее народа льняного цвета волосы мягко спускались по плечам матери. Однако в тонких чертах мягкости не было, и твердо, ясно зеленели глаза. Из зеркала на Ати смотрело очень похожее лицо, но он не находил в себе ее строгости. В движениях же и вовсе не было сходства. Худая даже в ее возрасте, очень миниатюрная, Меана Ти-це не делала, казалось, ни одного случайного жеста.
Но как же легка при этом была. И словно воспоминанием о чем-то до сих пор изящна.
— Расскажи мне, — повлекла она его за собой, снова села на подушки. Лазурная ткань платья волной легла у ног. — О том, что случилось вчера и сегодня.
— Ты спрашиваешь о… дяде? — слово все еще давалось Ати с трудом.
— Да. Я спрашиваю о Лайлине Кориса. Что он умер, я знаю. Но зачем приехал сюда? Этого мне не расскажет никто, кроме тебя.
Ати вспомнил слова Зарата, с которыми про себя согласился, но этот разговор требовал совсем других слов.
Мать терпеливо ждала.
— Я тоже не расскажу тебе много. Он приехал, потому что был болен. Смертельно, как он сам знал. Кажется, там, где дядя жил, о нем совсем некому было позаботиться. Поэтому, когда час пришел, он поехал к своему брату. — Ати замолчал. — Но не дождался его.
Она кивнула — как кивают мелким, незначительным совсем вещам. Это было так свойственно ей, и все равно покоробило Ати. Словно произошедшее не заслуживало ее сочувствия, словно было ничуть не интересно ей. Но именно сочувствия он и не встречал от нее никогда.
— Чем он болел? Лайлин сказал тебе?
— Нет. Сказал только, что не заразит меня. — Он помолчал и все-таки не сдержался: — Но выглядел страшно.
— Знаю. Я видела.
Ати взглянул на нее во все глаза.
— Пока тебя не было, я спускалась. Девушки очень напуганы. Жаль, что он не дал тебе объяснения, я не встречала подобного раньше. Что ж, примем его слова на веру. И понадеемся, что он не ошибся. И не солгал.
Солнце широкой полосой заливало комнату, и зеленые, желтые, лазурные предметы обстановки казались в нем еще ярче. Умело расставленные, такие знакомые. Маленький инкрустированный изумрудами тигр скалил острые зубы, коса к косе спускались плети балконных растений: наружу, но и вовнутрь.
— Зачем ему было бы лгать? — не понял Ати.
Но она как будто не слышала.
— Это по его поручению ты уходил? Где ты был, Атех?
— У Меддема Зарата.
Ати так редко замечал в ней даже тень удивления, что сейчас мог упустить вовсе.
— Он хочет, чтобы его хоронили по обряду варази?
— Да. Написал письмо для швеца. На закате его заберут и вернут через неделю. Отец уже должен будет приплыть…
Он мог бы добавить то немногое, что еще знал: например, о просьбе дяди похоронить в семейной гробнице, но не стал. Потому, что не хотел волновать мать, и потому, что в глубине души считал, будто взял на себя обязанность защищать мертвеца. А Ати не был уверен теперь, не наложит ли она запрета.
Противоречие, рожденное этими двумя только на вид схожими побуждениями, смутило его. Есть еще достаточно времени, решил он, приготовления могут и подождать. Тем более что погребение не потребует пышных церемоний. Не потребует, кажется, почти никакой.
— Я приду, когда его вернут к нам, — пообещал Ати, чтобы отогнать неприятное чувство.
— Не нужно, — качнула головой мать. — Я хотела увериться, что Лайлин не принес в дом беды. Но так ли это, даст знать только время.
— Беды?
Больше она не сказала ничего, и по этому затянувшемуся молчанию Ати понял, что время их встречи иссякло. Он поднялся с подушки — такой мягкой, такой удобной подушки, — взял руки матери в свои.
— Рад был видеть тебя.
А после сошел вниз. Она не остановила его, только кивнула.
На выходе, перед тем, как ступить на первую, желтую полосу циновки, Ати все-таки не сдержался:
— Ты знала его? Дядю?
Мать, все так же сидевшая на возвышении, обернула к нему безмятежное лицо. Кому-то в первую встречу она могла показаться доброй, и какой ошибкой это бывало.
— Твой отец приехал с ним вместе в Силац. Как я могла не знать его? Но он был плохой человек. Тебе повезло, что ты не узнал его лучше.
Вопреки смыслу, сказанное, казалось, совсем не волновало ее. Поклонившись, Ати прошел через коридор.
Стоило ему оказаться на площадке, как мимо пробежала одна из девушек. Мелко-мелко прозвучали по ступенькам шаги. Он же, напротив, начал спускаться.
Как и всегда после свидания с матерью, в голове стояла тишина и будто бы звон. Легкое потрясение, сглаженное привычкой и ею же подкрепленное, не охватывало его целиком, и все равно какое-то время он не мог думать ни о чем другом. Тому, что она не захотела видеть его дольше, Ати не удивлялся. Так было почти всегда. Он настолько сжился с этим, что не представлял, как это — когда все иначе. И все равно в глубине души жило разочарование.
Ати знал, что ее отрешенность по наследству передалась и ему. Умножившись, возможно, но и изменившись притом. Он был куда более рассеян. Мать же не забывала никогда и ничего. То, что он мог упустить по недомыслию, увлекшись, она бы оставила без внимания нарочно.
Да, подумал Ати, найдя имя тому, что не смог назвать, поднимаясь. Тому, что давно про себя понимал. Не разница традиций разделяла мать с отцом, а ее собственное намерение. Меана Ти-це хотела, чтобы все было именно так. Мог бы отец побороть это, пытался ли? Ати не знал. Возможно,
