только один человек, который, кажется, всегда знает, где я, только один человек, на которого я втайне надеюсь, будет искать меня, когда я уйду в одиночество.
— Ты загораживаешь мне солнце, — говорю я, не открывая глаз.
— Ты поблагодаришь меня, когда не обгоришь. Твои щеки и так уже красные. — Феникс отвечает мне, его тон ровный. — Скоро будет больно.
Я открываю глаза и смотрю на него. Он стоит, слегка наклонившись надо мной, засунув руки в карманы, и с любопытством наблюдает за мной.
— А ты единственный, кто может причинять мне боль, верно? — я отвечаю, вспоминая, как несколько месяцев назад он сказал мне те же самые слова.
Я не знаю, что он имел в виду, потому что Феникс никогда не причиняет мне боли. Скорее, он — постоянный защитник, скрывающийся в тени и присматривающий за мной, когда я не смотрю.
А если я все же смотрю, то этот тщательно незаинтересованный взгляд снова опускается на его черты, и он отступает за пределы своей защиты.
Он не заинтересован в том, чтобы быть золотым мальчиком или героем, более того, он уклоняется от этого при любой возможности.
Но мне, как и большинству девушек, не нужны герои. Меня больше интересуют негодяи и злодеи, которые сжигают все на свете только для того, чтобы ты завладеть тобой.
Некоторые утверждают, что это глупо.
Его глаза вспыхивают, и по лицу расползается ухмылка.
— Именно так.
Этот взгляд обещает, что, хотя он и не причиняет мне вреда сейчас, однажды он намерен это сделать. Дрожь пробегает по моей коже, и вместо того, чтобы в страхе убежать, как, я уверена, поступили бы все остальные девушки, я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом.
Указывая на место рядом с собой на одеяле, я жестом приглашаю его присоединиться ко мне. К моему удивлению, он так и делает, садясь со скрещенными ногами и ковыряясь в моей цветочной короне рядом с собой.
— Что это?
— Моя мама сделала ее для меня. Правда, красиво? — спрашиваю я, аккуратно кладя ее на голову и улыбаясь, подперев руками подбородок.
Его глаза не отрываются от моего лица, когда он отвечает.
— Да, — говорит он, пробегая взглядом по веснушкам на переносице. — Очень красиво.
Я краснею до корней волос и отвожу взгляд, не в силах встретиться с ним глазами.
— Хочешь, я сделаю тебе такую же? — спрашиваю я.
— Конечно. — Он пожимает плечами, изображая незаинтересованность, как сделал бы любой другой мальчик. Но его глаза блестят и односторонне сосредоточены на моих руках, наблюдая за тем, как мои пальцы отщипывают несколько цветков и начинают заплетать их вместе.
— Это может быть твоим прошлогодним подарком на день рождения. — Я говорю, глядя на него из-под ресниц.
За последний год я столько раз думала, что он наконец-то попросит подарок, который я ему задолжала, но он так и не сделал этого. По сути, он не вспоминал о нем с тех пор, как потребовал его на свой день рождения.
Тем не менее, груз того незавершенного диалога висит между нами.
Может быть, это усугубляется тем, что сам подарок остается метафоричным. Это значит, что каждый раз, когда я обхватываю пальцами новую игрушку или вещь, которая мне нравится, я жду, что он потребует ее от меня.
Например, когда мама дала мне мои карманные деньги в присутствии его и Астора, я бросила в его сторону пугливый взгляд, чтобы проверить, не обратил ли он внимания на то, как быстро я засунула купюры в карман.
Или когда я выиграла плюшевого медведя на местной ярмарке в прошлом году. Я ожидала, что он вырвет его у меня из рук еще до того, как я успею прижать его к груди.
А когда папа привез мне конфеты из Китая, я предполагала, что должна буду немедленно отдать их.
Если он попросит, а я не захочу дать ему то, что он хочет, я знала, что смогу отказать ему напрямую или прибегнуть к помощи родителей, чтобы они поддержали меня, если понадобится. Но как бы я ни боялась всей этой ситуации, я знала, что, когда придет время, я отдам ему то, что он хочет.
Вот насколько он властен надо мной.
Но он никогда не просил. Даже не поднимал эту тему, и, возможно, это потому, что он забыл.
Его ответная ухмылка говорит мне о том, что я ошибаюсь в этом предположении.
— Нет, то, что ты предложила сделать мне корону, не считается. К тому же я буду знать, чего хочу, когда наконец увижу это, — говорит он, зажав травинку между зубами.
— Как?
Он на секунду задумывается над этим, пару раз покрутив травинку на языке, прежде чем снова заговорить.
— Я ведь долго ждал, чтобы попросить о чем-то, верно?
— Да.
— Тогда, когда я наконец попрошу, это будет потому, что я нашел что-то, без чего не могу жить.
— Не слишком радуйся. Мои родители не дают мне столько карманных денег. — Я отшучиваюсь, потому что очевидно, что я никак не смогу подарить ему что-то столь же приятное, как то, на что он рассчитывает.
— Начинай копить деньги, — щебечет он.
Я бросаю в него несколько цветов, которые лежат у меня на коленях, и хихикаю, когда они попадают ему в лицо.
— Ты меня покалечила. — Он говорит, резко прикрывая глаз.
Я смеюсь над ним, но не раньше, чем незаметно проверю, не поранила ли я его на самом деле. Это последнее, что я хочу сделать.
Он поднимает один из цветов, которые теперь разбросаны по его одежде, и протягивает его мне. Это всего лишь стебель цветка, а все его лепестки исчезли.
— Чем он тебя так разозлил?
Я снова смеюсь, понимая, как это должно выглядеть. Я действительно оторвала все лепестки, но не в эмоциональном смысле.
Я оглядываю траву рядом с нами, пока не замечаю белый цветок. Встав на колени, я дотягиваюсь до него и вырываю из земли, держа его между нами.
— Этот и тот, что у тебя в руках, — маргаритки. Мама показала мне игру, в которую мы можем с ними играть.
— И в какую же?
Вспомнив о переводе, я краснею и избегаю его взгляда.
— На самом деле это не так уж и весело, — говорю я.
— Я хочу поиграть, — настаивает он. — Расскажи мне.
— Ладно, — говорю я, сдаваясь. — В общем, ты начинаешь с того, что говоришь «je t'aime», или «Я люблю тебя» по-английски, и хватаешь один из лепестков. Затем ты отщипываешь их один за другим и каждый раз, когда ты отрываешь один из них, ты
