человека, который видел сотни таких сцен и ни одной не поверил.
— Сядьте, — повторил он тише, но тон не изменился. — Истерика вам не поможет. Здесь не театр.
Оливия медленно опустилась обратно на стул. Руки тряслись уже открыто, и она перестала их прятать — всё равно он видел всё.
— Я не убивала, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Можете кричать на меня, можете запугивать, можете посадить в тюрьму. Я не убивала. И вы это знаете.
Дарвидс чуть приподнял бровь — единственное движение на каменном лице.
— Знаю?
— Да. Если бы вы действительно считали меня убийцей, я бы уже сидела в камере. А вы меня допрашиваете здесь, в лаборатории, без наручников, без конвоя. Значит, вам что-то нужно от меня. Кроме признания.
На секунду — всего на одну короткую секунду — в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
Потом маска вернулась.
— Сообразительная, — сказал он без похвалы, просто констатируя факт. — Это хорошо. Сообразительные свидетели полезны. Но сообразительные подозреваемые — опасны.
— Я свидетельница, — твёрдо сказала Оливия.
— Пока — да, — кивнул Дарвидс. — Но это может измениться. Поэтому слушайте меня внимательно.
Он подался вперёд, и теперь между ними не осталось ничего — только воздух, который, казалось, загустел от напряжения.
— Вы — единственная, кто был рядом с убитым перед смертью. Вы — единственная наследница. Вы — та, кто нашла тело. Вы — та, кто могла уничтожить улики, пока ждала стражу. С юридической точки зрения, вы — идеальный подозреваемый. Если начальство надавит, я вас арестую. Поняли?
Оливия кивнула, чувствуя, как горло сжимается от страха.
— Поэтому, — продолжил Дарвидс, — вы будете делать то, что я скажу. Вы будете отвечать на все мои вопросы честно и подробно. Вы не будете ничего скрывать, даже если вам кажется, что это мелочь. Вы не будете покидать город без моего разрешения. И вы будете доступны в любое время дня и ночи. Ясно?
— Ясно, — выдохнула Оливия.
— Хорошо. Тогда начнём сначала. Расскажите мне о маге Вейне. Всё, что знаете. О его привычках, о его заказах, о его врагах, о его друзьях. О том, что он делал в последние дни, о чём говорил, что его беспокоило. Не упускайте ничего.
Оливия глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Страх никуда не делся — он сидел внутри, холодным комком, но теперь к нему примешалось что-то ещё. Злость. На этого человека, который смотрел на неё как на букашку под микроскопом. На его ледяной тон. На то, что он посмел подозревать её в убийстве человека, которого она...
Она любила? Нет. Не любила, конечно. Уважала. Ценила. Считала почти семьёй. Разве этого мало?
— Мастер Вейн, — начала она медленно, собирая мысли, — был человеком закрытым. Он редко говорил о себе. Я знаю, что у него не было семьи — жена умерла давно, детей не осталось. Он жил работой. Совершенно не умел отдыхать, мог сидеть в лаборатории сутками, забывая про еду и сон.
— Это я и сам вижу, — кивнул Дарвидс на беспорядок на столе. — Дальше.
— В последнее время он был очень занят. Этот заказ от Ашера... он выматывал его. Мастер говорил, что работа сложная, что артефакт требует тонкой настройки, что заказчик торопит, но он не может работать быстрее — магия не терпит суеты.
— Он упоминал какие-то трудности? Говорил, что не справляется? Что просит помощи?
— Нет, — Оливия покачала головой. — Мастер никогда не жаловался на работу. Только на спину. И на то, что в городе стало слишком шумно.
Дарвидс сделал пометку в блокноте.
— А тот визитёр с перстнем? О нём он что-то говорил?
Оливия задумалась. Воспоминания о том дне были смутными — она видела мужчину в плаче всего мельком, когда тот выходил из лаборатории.
— Почти ничего. Сказал только, что это старый знакомый, коллега. Но лицо у него было... странное после того разговора.
— Странное — это какое?
— Расстроенное. Или встревоженное. Я не разобрала. Он вообще не любил показывать эмоции, мастер. Но тут я заметила — он прошёл в лабораторию и долго сидел в кресле, просто глядя в стену. Я спросила, всё ли в порядке. Он ответил: «Всё сложно, Лив. Всё очень сложно».
— Лив?
— Он меня так иногда называл. Сокращённо.
Дарвидс снова сделал пометку. Оливия заметила, что его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — двигаются быстро и точно, без лишних движений. Рука убийцы? Нет. Скорее рука хирурга. Того, кто привык препарировать реальность на части.
— Что ещё? — спросил он. — Вспоминайте. Любая деталь.
Оливия закрыла глаза, пытаясь выудить из памяти всё, что могло быть важным. Последние дни мастера Вейна. Его привычки, слова, жесты.
— Он стал хуже спать, — сказала она наконец. — За неделю до смерти я несколько раз замечала, что в лаборатории горит свет среди ночи. Я спускалась проверить, и он сидел за столом, смотрел на этот артефакт. Просто смотрел. Как будто ждал чего-то.
— Чего?
— Не знаю. Он не говорил. Только отмахивался и отправлял меня спать.
— А ещё? Записи? Он вёл дневник?
— Да, у него была рабочая тетрадь. Толстая, в кожаном переплёте. Он записывал туда все эксперименты, расчёты, мысли. Но я её не нашла сегодня. На столе её нет, в ящиках я тоже смотрела, когда убирала бумаги.
Дарвидс перестал писать.
— Не нашли? — переспросил он.
— Нет. Это странно, потому что мастер никогда не убирал тетрадь далеко. Она всегда лежала вот здесь, — она указала на правый угол стола. — На одном и том же месте.
— Значит, убийца мог её забрать, — задумчиво произнёс Дарвидс. — Или сам маг спрятал. Или...
Он не договорил, но Оливия поняла. Или она врёт, и тетради никогда не существовало.
— Я не вру, — сказала она тихо. — Тетрадь была. Я могу описать её. Коричневая кожа, потёртая по углам, с закладкой из красной ленты. На первой странице — герб города и дата — пять лет назад мастер начал её вести.
Дарвидс смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул:
— Допустим. Что ещё?
— Ещё... — Оливия наморщила лоб. — За два дня до смерти к нему приходил посыльный из Торгового дома Ашер. Принёс конверт. Мастер прочитал письмо и... я впервые видела его таким. Он побледнел и долго сидел неподвижно. А потом сказал, что мне лучше уйти пораньше, и сам заперся в лаборатории.
— Содержание письма?
— Не знаю. Он мне не показывал. Но после этого он стал ещё более нервным. Даже со мной разговаривал резче обычного.
Дарвидс записал.
Оливия смотрела, как движется его перо, и чувствовала странное облегчение. Рассказывать было больно — каждое слово ворошило воспоминания,
