три года назад привезли сюда с тракта, когда каторжники фельд-егерский возок ограбили.
— Ну-тка, ну-тка, дай как гляну на тебя? — урядник встал из-за стола, подошел ко мне и, глядя снизу вверх, покачал головой. — Вымахал-то что твоя верста коломенская, где ж тут узнать? У нас-то совсем мальцом был. Какими судьбами сюда?
— Вот именно что судьбами. Судьба моего спасителя, Никифора интересует. Правда ли, что он сгорел в пожаре, и что с его семьей сталось?
— Да ты… — урядник осекся, тут же поправился:
— Вы садитесь, господин Рукавишников, — смахнул невидимые пылинки со стула, подвинул его к столу.
Сам обежал стол, вернувшись на свое место под портретом Государя Императора. Здесь ничего не изменилось за прошедшие три года. Та же зеленая скатерть на столе, железный ящик с левой стороны, на нем навесной замок. Скамьи вдоль стен, накрытые самотканой дерюжкой, та же лампа-семилинейка под потолком. Но вот сам урядник стал каким-то другим, более ухоженным, что ли? Я внимательно посмотрел на Платона Ивановича и вдруг понял, в чем дело.
— Так вас с законным браком поздравить можно? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я. — Уговорили таки Наталью Николаевну под венец пойти?
Платон Иванович расцвел.
— Сам себе не верю, но уговорил! — он подкрутил ус, крякнул. — Когда дом Никифора подожгли, я все его оттуда пытался вытащить, и ведь вытащил же! Да сильно обгоревшего, не выжил, до больницы донести не успели — помер. А я, когда в горящий дом-то лез, и не заметил даже, как меня по голове бревном шарахнуло. А уж до дому потом дошел после пожара, да и упал у забора. Так Наталья Николаевна меня выхаживала. Бегала каждый день, перевязки делала. Так-то к ней в лазарет нельзя, там с тифом больные. Настя, дочка Никифора там была, потому и жива осталась. — Урядник вздохнул. — Вот уж воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.
Я не понял, кого он имеет ввиду — себя или Настю. Хотя. Может и то, и другое.
— Так Клим тоже с отцом сгорел? — уточнил у урядника, даже не представляя, как все это пережила девочка.
— Тоже. Вместе хоронили. И следом старшего сына — Акима с семьей. Тиф. У нас еще несколько человек представились. Но переболели половина деревни, не меньше. С Барнаула целая бригада докторов приехали, почти всех выходили. А если бы этого не было, то не знаю, плохо было бы совсем.
— Я Марфу в городе видел, — сообщил уряднику. — Не знал всего этого, так бы не отпустил ее.
— Ничего, не уйдет, — урядник нахмурился. — Думали, она тоже в доме сгорела, ан нет — только двое. И двери были снаружи ломом подперты, да ставни все закрыты намертво. Кроме как Марфе некому было такое злодейство учинить. Потом Настя Наташень… гм… — урядник смутился. — Наталье Николаевне рассказала, что денег у Никифора много припрятано было. На приданое собирали. Так сундук-то уцелел, железом окованный. Барахло там какое-то, а вот червонцев нет. Настя сказала, что Никифор специально в город ездил, в банке ассигнации на золото менял.
— А сейчас где она? — я понимал, что в беде девчонку не оставили, но все же хотелось ее скорее увидеть.
— Да тут не все так просто… — Платон Иванович замялся, покраснел, на лбу выступил пот.
— Платон Иванович, да говорите уже все как есть! — я раздраженно хлопнул по столу ладонью.
— Просватали ее. Через неделю свадьбу собираются играть, — урядник снова вздохнул.
— Просватали, значит? — я нахмурился, на ум пришла песенка моей случайно попутчицы и я невольно повторил слова:
— За бойкого, за рьяного, за Ваську Сутрапьяного…
— Откуда узнали, господин Рукавишников? — брови урядника сморщили потный лоб в мелкую складку. — Али сказал кто?
— Силой заставляете? — поинтересовался я и, вспомнив давний разговор с Настей, поинтересовался:
— А где кузнец, за которого она еще три года назад собиралась замуж?
— Да отродясь никакого кузнеца не было! — сейчас помимо взлетевших бровей у него даже рот приоткрылся. — У нас в Хмелевке кузница есть, да кузнец Настасье в отцы годится, если не в деды. Женат давно и детей не то семь, не то уже восемь! Неправду вам донесли, — он поднял руки и замахал ладонями, будто отгоняя от себя морок. — А Васька… Федотов сын, местного крестьянина… Сам-то Федот справный мужик, работящий, у него в хозяйстве гвоздик к гвоздику, зернышко к зернышку, не бедствует, а вот сын не в него пошел. Гультяй гультяём, да как Настя одна осталась, поперву-то в лазарете лежала, да потом там и осталась — Наташе помогать, так ей проходу не давал. Одну никуда не пускали, чтоб где девку не ссильничал в кустах. Уж я с ним говорил, и запереть грозился, а все не отстает. Отцу бы вожжи взять, да протянуть Ваську вдоль спины, ан нет — не может, любит сына. Эй, — Платон Иванович махнул рукой, — кто ж так любит — без ума-то? Ну вот Федот и решил, раз уж так девку хочет, так может и правильно, пришел ко мне, мол, Настасья — девка работящая, справная, так, глядишь, и Васька пить бросит, и за ум возьмется. Наталья сразу в отказ, мол, Настя сама должна выбрать. А Настасья возьми и согласись. Наташа уж ее и так отговаривала, и так, а девка уперлась, говорит, мол, не хочу вам в тягость быть.
— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.
— Там, — кивнул урядник и предупредил:
— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.
Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.
Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.
Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…
Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не
