узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.
— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?
— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.
— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.
Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.
— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.
— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.
Она не смутилась, не покраснела.
— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:
— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…
— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.
— Не могу. И рада бы, да не могу, — она вздохнула, приложила руку к груди и прошептала:
— Вот здесь как камень положили, вздохнуть свободно не дает.
— А замуж зачем согласилась? Не любишь ведь его, — я смотрел на нее в упор, надеясь, хоть чем-то встряхнуть девушку.
— Какая разница, — она равнодушно пожала плечами и вдруг спросила:
— Как там Волчок? С тобой еще?
— Куда бы он делся, — я улыбнулся. — Живет в Рождествено, ему там раздолье. Сейчас в поездку его не взял, приеду — обижаться будет.
— Я бы тоже обиделась, если бы меня одну оставили, — Настя посмотрела на меня и такая тоска была в ее темных глазах, что я едва не утонул в ней.
— Поедешь со мной? — слова вырвались помимо моей воли.
Когда ехал сюда, думал, что помогу деньгами, дам на строительство дома, на обзаведение. Но увидев эту девушку, вдруг ясно представил ее судьбу: подорванное после болезни здоровье восстановить ей не получится, сразу после свадьбы на ее худенькие плечи ляжет вся крестьянская работа. Будет ходить за скотиной, варить пойло коровам и свиньям, кормить курей, гусей, готовить, стирать, убирать, летом на поле, зимой с прялкой или за ткацким станком. И муж, как сказал Платон Иванович, что ни день, то пьяный и подраться любит. Сколько она так протянет? Вряд ли год…
— В каком качестве? — спросила она.
— В любом, — ответил я и прикусил язык.
Вспомнил, что лет мне уже очень много на самом деле и я совершенно не помню, как разговаривают с молоденькими девушками.
Хлопнула дверь в сенях, распахнулась дверь в комнату. На пороге стояла Наталья Николаевна. Она была такой же порывистой, резкой и в словах и в движениях. Тряхнула короткими волосами, прошла ко мне, протянула руку. Рукопожатие было крепким, почти мужским.
— Есть Бог на свете! — она сказала это серьезно. — Услышал мои молитвы. Вот что, Федор, увози ее отсюда, и чем скорее, тем лучше, — заметив, что Настя собралась возразить, она подняла руку ладонью вперед, останавливая ее. — И ничего мне не говори. Девочка, похоронить себя я тебе не дам, не пара тебе этот пьяница, и семью их хорошо знаю, свекровка там такая будет, что присесть не даст, — сообщила Наталья Николаевна. — Мне как Платон сказал. Так я быстро твои вещи собрала, — она бухнула на пол небольшой саквояж. — И еды в дорогу, — протянула узел с провизией. — Давайте, еще засветло успеете до Сорокино доехать.
Но ночевали мы все же в Хмелевке, в доме Платона Ивановича и Натальи Николаевны. Я сослался на то, что и лошади надо отдохнуть, и мне.
Выехали поутру, с первыми лучами, но не успели отъехать от деревни, как я услышал крики:
— Стой! А ну стоять! Это наша девка!
Глава 4
Я натянул вожжи, останавливая пролетку. Мой жеребец против их заезженной на сельскохозяйственных работах клячи все равно что орел против курицы. Но убегать от деревенских парней? Ну уж нет, хотя драка в мои планы не входила, я все-таки спрыгнул с пролетки и подождал, пока «преследователи» поравняются со мной.
— Тпру! Тпру, скотина ледащая! — заорал парень на телеге и, когда лошадь вдруг встала, он не устоял на ногах, завалился назад.
Из телеги послышалось пьяное бормотание, звук оплеухи, потом «преследователь» вылез и, пошатываясь, направился ко мне. Ростом не выше меня, но здоровый, плечи широкие, кулаки как кузнечные молоты.
— Я сказал, это наша девка! Друг мой на ней жениться будет! — проорал он, замахиваясь.
Парень был пьян в дымину, не смотря на раннее утро. А, может, со вчерашнего не протрезвел. Он махнул кулаком, я отступил на шаг. Он замахнулся еще раз, другой рукой, в которой держал кнут, но координация подвела — кнут выпал из рук, парня повело. Слегка толкнул его в плечо, придав ускорение. Он плашмя рухнул на спину, ударился затылком о тележное колесо.
— Эй, ты живой? — я ткнул его в бок носком сапога.
Детина что-то промычал, перевернулся на бок. Руки и ноги разъезжались в стороны, собрать их в кучу у пьяного не получилось.
С пролетки спрыгнула Настя и подошла ко мне.
— Это Егорка, Васькин друг, — сообщила она.
— А это, я так понимаю, жених? — я кивнул на телегу.
Девушка подошла ближе, вздохнула и ответила:
— Он самый.
Отвергнутый жених лежал на голом дне телеги, в обнимку с бутылью, на дне которой
